Музыка, понятие необходимое и тем не менее почитаемое излишним

Статья, появившаяся в специальном номере Diapason — 25^e Anniversaire (1981 год), за подписью д-ра Альфреда Томатиса.

Альфред Томатис, оториноларинголог, специализировался на расстройствах слушания и языка. Многие годы он со страстью занимается ухом и голосом. Он изобрёл приборы — в особенности же «Электронное ухо» — для лечения расстройств голоса и слушания. Профессор аудио-психо-фонологии в Антропологической школе Парижа, он — провидение великих голосов в затруднении. Он — автор, в частности, L’Oreille et la Vie (Ухо и жизнь), вышедшей у издателя Робера Лаффона.

Сказать, что музыка есть понятие, требует, без сомнения, того, чтобы мы объяснились о значении сего термина. По нашему мнению, она есть нечто большее, нежели сие, — много большее. И, быть может, к концу настоящего изложения мы сможем прозреть истинную её природу.

Покамест попытаемся понять, отчего она необходима существу человеческому; постараемся узнать, в чём она председательствует осуществлению сего последнего в самых высоких его функциях, каковыми суть функции языка.

Именно как нейрофизиолог, специализирующийся в процессах слушания, я приступлю к сей задаче, заранее извиняясь за ту техническую сложность, которая рискует исходить от подобной речи. Мне самому представляется затруднительным говорить о музыке, не говоря об ухе и о нервной системе. Мне представляется невозможным упоминать о музыкальном мире, не настаивая на той основополагающей роли, которую он призван играть в структурации человеческого языка.

Человек, нервная система воспринимающая-излучающая

Человек есть нервная система во всей своей полноте. Сим он есть исключительный воспринимающий-излучающий приёмник, и акустические волны особо предназначены отвечать потребностям той среды, коей он подчинён. На первом этапе сия нейроническая сеть выстраивается посредством сложного метаболизма, тогда как, с другой стороны, она устраивается так, чтобы обеспечить динамику, свидетельствующую о её жизненности, — последняя же в значительной части основана на вкладе внешних побуждений и на ответах, из них вытекающих. На деле задействованные механизмы более изощрённы и более тонки, нежели те, что изложены здесь в несколько урезанной форме.

Дабы установилась таковая динамика — к коей присоединяются одновременно воление, размышление и всё то, что составляет силу человеческой мысли, — полезно, чтобы нервная система получила значительную долю побуждений. Помимо восприятий, запускающих ответы, потребна активация, дабы дозволить достижение уровня энергетизации, способного поддерживать все функции психического порядка. Очевидно, что трудно определить, что́ есть в действительности сия энергия. Скажем, что она проявляется через возрастание бдительности в разнообразных умственных занятиях, через особое остроту в сосредоточении, удвоенную обострённой способностью памяти. Дабы быть действенной, сия энергетизация требует присутствия «центральных установок» — главнейшею из коих является ухо.

Преддверие и улитка: два пути, одно поручение

Действительно, ухо одно обеспечивает бо́льшую часть сей динамизации. Дабы достигнуть сего, оно действует двояким образом, в зависимости от двух деятельностей: одной — вестибулярной, другой — кохлеарной.

Преддверие имеет своею функцией обеспечивать статику и кинетику, а равно относительное положение каждого из членов или каждой из частей последних. Оно вмешивается, например, в жестикуляцию, регулирующую положение пальцев. Оно же обеспечивает движения глаз. Иными словами, нет ни одной мышцы тела, которая не была бы подчинена его контролю, а следовательно, нет ни одного движения, которое могло бы избежать его вмешательства. Всякая поза, всякая постура и всякая динамическая деятельность интегрируются на вестибулярном уровне, затем распределяются по соответствующей нервной системе — вестибулярному, соматическому, телесному интегратору.

Но сей аппарат, особо чувствительный к ритму, не наделён способностью различать звуки в их тональной высоте, как и в их спектральных качествах — в их частотном составе, словом. Именно благодаря присовокуплению улитки совершается сия вторая ступень.

Нервная система, придаваемая к сему ансамблю, далее интегрирует всё то, что доставляет ей лабиринтный пузырёк. Не только она пользуется динамизацией, определяемой звуковым сообщением, но к тому же различает в нём, со всё более утверждающейся остротою, все движения, по другим путям запомненные, прибавляя к сему движения новые, которые таким образом отлагаются на прежнем приобретённом. Механизмы, разрабатываемые таким образом, особо интересны для изучения в том смысле, что они позволяют понять, как выстраивается образ тела — помимо того, который параллельно вырабатывается осязанием и зрением.

Нейронические кодирования, определяемые звуком, играют значительную роль; и я осмелюсь утверждать, что они важнее тех, что исходят от прочих чувств, ибо они предназначены приуготовить чрезвычайно утончённую неврологическую структуру, которой потребует впоследствии лингвистическое построение. Устный язык состоит из звуков, но к ним присоединяет интонации, разнообразные модуляции, молчания, ритмы; так что постоянно улитка и преддверие вмешиваются, дабы привести в действие сию динамику, — она же варьируется от одного языка к другому.

Музыка как субстрат языка

Именно субстрат сего основополагающего механизма, столь свойственного существу человеческому, призвана организовать музыка. Можно, без сомнения, говорить, никогда не слыша музыки. Но если приложить старание к разбору такового языка, скоро обнаружишь в нём известные изъяны и заметишь отсутствие модуляций музыкального порядка, а следовательно, и порядка поэтического. Истинно, что долгое научение может впоследствии позволить возместить сию недостаточность и обрести некое музыкальное чувство. Но к чему терять время?

Очевидно, что одной музыки недостаточно, чтобы заставить интегрировать язык, и многие музыканты, даже музыканты доброкачественные, не всегда снабжены особым и утончённым языком. Но самый факт сего наблюдения потребовал бы, чтобы было разъяснено, что́ понимают под «быть музыкантом». Равным образом надлежало бы уточнить, что́ означает слово «музыка», в особенности в плане нейро-психо-физиологическом.

Почему Моцарт?

Долгий опыт в области педагогики слушания позволил нам установить, что лишь некоторые музыки обладают способностью приуготовить тело сделаться орудием языка. Испробовав большое число произведений как в области музыки классической, так и в области музыки современной, новейшей, народной, даже популярной, мы пришли к тому, чтобы избирательно отдать предпочтение одному композитору, и одному только: Моцарту. Я не сдержу искушения прибавить «само собою разумеется», как если бы сие шло само собою. Я полагаю, что неосведомлённый ожидает сего вывода так же, как и наиболее опытный.

Почему Моцарт? Тридцать лет я регулярно склоняюсь над сим вопросом, поскольку мы ежедневно применяем действие моцартианской музыки к сотням обучаемых субъектов — и сие во всех уголках мира, без различения культур, сред или рас. Её действенность далеко превосходит то, что мы можем наблюдать как с музыкантами, ему предшествовавшими — таковы Й. С. Бах, к примеру, — так и с современниками или преемниками его. Сие может казаться странным. Не есть ли музыкальное выражение Моцарта, действительно, отражение его века, его среды? Конечно, да. Но широкий веер, которого он коснулся — или, лучше, который коснулся его, — заставляет нас намеренно отличать его от всех прочих музыкантов по неизгладимому отпечатку, оставленному им в каждом из его сочинений.

Во всей своей продукции, от первых его произведений до сочинений его взрослых лет, он остаётся самым свежим, самым ясным, самым юным из композиторов. И, быть может, к сей основополагающей способности юности надлежит относить то особое качество, что характеризует его музыкальное выражение.

Чудо беспрецедентное, он — уже с внутриутробной жизни, чрез материнскую беременность, проникнутую музыкой — закодировал свою нервную систему на ритмах физиологических, истинных, всеобщих, осмелюсь сказать — космических; и оные позволили ему настроить свой телесный инструмент на модуляции, которые он восчувствовал в течение сего исключительного срока. Его ритм останется именно таким — даже тогда, когда он начинает говорить, творить, сочинять свои первые произведения с пятилетнего возраста.

Сей первоначальный отпечаток сделал из Моцарта то, что он есть, — существо неординарное во всех измерениях, как только речь идёт о музыке. Он воспользуется сим языком, дабы выразить себя, — или, точнее, дабы выразить то, что он получает от вне, что он восчувствует в самой глубине самого себя. И именно сей несравненный музыкальный язык мы пропускаем чрез наши техники в различных формах, напоминая то о фетальном слушании, то о моменте рождения — то, что мы именуем звуковым рождением, — то о доязыковом периоде. В течение последнего мы употребляем также и иные музыкальные материалы, в особенности же григорианское пение, сочетаемое со считалками для малых детей и с народными песнями для подростков и взрослых.

Моцарт, григорианское пение, считалки: программа звуковая

Когда моцартианская музыка обеспечила пробуждение, творчество, корковую подзарядку, мотивацию, мы вводим с григорианским пением ритмы более умиротворяющие, но от того не менее тонизирующие. На деле мы работаем с некоторыми григорианскими песнопениями, и точнее — с несколькими отборными вещами, избранными за их действенность. Что же до считалок и народных песен, основанных по существу на этническом выражении и языковых структурах представленной страны, они доставляют те модуляции, ритмы, каденции, акценты, которые послужат построению собственно языка.

Благодаря совершенно особому составу сих разных музыкальных выражений и благодаря акустической обработке, производимой нами с помощью электронных техник, мы постоянно благоприятствуем восприятию высоких частот — то есть тех, что составляют важнейшие элементы корковой подзарядки на уровне улитки. Сия последняя приходит тогда в положение, потребное для восприятия сих звуков, тогда как преддверие исправляет свою позу, определяя по рефлексу-противодействию вертикализацию всего тела, воздействуя в особенности на позвоночный столб.

Слушание, способность, возбуждающая диалог

Сия динамика, склоняющая тело к позе прямоты, необходимой для языкового выражения, предполагает, само собою разумеется, чтобы функция слушания была совершенно установлена. Быть может, было бы хорошо, чтобы я несколько объяснился о том, что́ представляет для меня сия основополагающая функция, без коей музыка не имела бы своего смысла бытия. Привитая к слышанию — будь сие последнее доброкачественным или ущербным, — она позволяет постигать некоторые звуки, в особенности же звуки языка, отбирать их, расшифровывать — с целью получения сведений и под воздействием внимательной воли, выражаемой в виде сознания. Слушание есть та определяющая способность, что возбуждает диалог, разделение, общение существа с самим собою и со своею средою. Оно есть та воля идти навстречу другому посредством самоконтроля, требующего установления особых неврологических кругов.

Музыка играет преобладающую роль в самом основании сих нейронических обусловливаний, на которых впоследствии будет структурирован весь язык. Она составляет подлинное приуготовление для тела и для нервной системы — благодаря тому грузу побуждений, который она умеет приносить, не только сама по себе, но и через игру постуральных противореакций, ею запускаемых благодаря вмешательству кохлео-вестибулярной системы.

Тело, таким образом приуготовленное к доступу к подлинному диалогу, будет иметь в своём распоряжении кибернетические круги, выражающие установление динамической иерархизации обоих полушарий мозга: левое осуществляет функции, а правое обеспечивает контроль. Нам представляется необходимым упомянуть здесь о значимости сей корковой организации, в которой музыка участвует как элемент структурирующий, предназначенный устраивать процессы латерализации высокого уровня.

Музыка, модуляция духа

Роль, которую может играть музыка — некая музыка, я бы сказал, — в очеловечении существа, и в особенности же в его шествии к языковой функции, позволяет нам прозревать основополагающий аспект её вмешательства в плане воспитания ребёнка и взрослого. Благодаря ей человек становится антенною на звук, который ввергает его в резонанс. Он есть постуральный плод своего языка, который его ваяет.

Так человек предстаёт как нервная динамическая система, на которую обрушиваются цепочки волн, увлекаемые первичными модуляциями. Сии последние — подлинные модуляции духа в движении — тем более необходимы, что они составляют ткань всякой мысли в её формулировании. Не здесь ли мы вновь обретаем то, что есть в музыке существенного, — возбуждение одновременно движения духа и движения памяти, благодаря тонкой игре времени, отмеренного в каденции, рассечённого на тональную мозаику, столь же текучую, как самая мысль.

— проф. Альфред А. Томатис, в Diapason — 25^e Anniversaire (специальный номер, 1981 год).