Оториноларинголог перед лицом проблем языка (1964 год)
Статья доктора Альфреда Томатиса, опубликованная в журнале L’Hôpital — Hors Série (Госпиталь — специальный номер) за апрель 1964 года (с. 248—250). Томатис отстаивает в ней ту центральную роль, которую должна занять оториноларингология в изучении языка: чрез три основополагающих параметра — темп, количество, качество — он описывает слушание как подлинную петлю регулирования фонаторного жеста и заключает решающею функцией слуховой латеральности.
Оториноларинголог перед лицом проблем языка
д-ра ТОМАТИСА
Со всех концов мира, исходя от самых разнообразных специалистов, язык предстаёт как предмет номер один, к коему направляются многочисленные исследования. И если ещё вчера он был исключительной областью прежде всего философа, ныне он становится общим местом озабоченности лингвиста, фонетика, акустика, кибернетика, психолога, педагога и врача. Без сомнения, сие общее место — лишь, по правде сказать, место встречи, и именно на сём перекрёстке путей нам хотелось бы возвысить голос о цели оториноларинголога.
Действительно, не должен ли сей последний быть приглашён, более всякого иного, к проблемам, относящимся к сей центральной точке интеграции языка, поскольку он удерживает в своей специальности почти полное владение главными органами, вмешивающимися в исполнение акта говорения?
Однако, надлежит признать, его первоначальная подготовка не приглашает его, с первого взгляда, заниматься со всем желательным вниманием функцией фонации, к коей он отныне как бы предназначен. Его медико-хирургическая подготовка долгое время практикует его на органичности, утверждённой или опровергнутой обследованием, но ему редко будет предложено рассмотреть сии же органы в их нормальном состоянии, в их функции, в их взаимоотношении.
Конечно, оториноларинголог знает, что гортань испускает звуки; он знает также, отчего она не может их испускать, и хрипота или афония суть для него лишь признаки, пробуждающие простые клинические поражения, в коих занимают место узелки. Сама фонация, сия функция, любопытным образом привитая к воздушно-пищеварительному сфинктеру, как кажется, не слишком его занимает, как и роль вышележащих и нижележащих полостей в их игре резонансного усиления основного гортанного звука, как, впрочем, не более и функции артикуляционные, ротовые, языковые, нёбные и носовые.
Меж тем не существует ли совокупности, которая парадоксальным образом объединяет менее органов, нежели функция говорения, которую надлежит эксплуатировать? И нам представляется надлежащим настаивать особо на механизме контроля, через который наступает регулирование сей повседневной функциональной совокупности эффектора акта речи.
Именно изучение слушания, на мой взгляд, есть тот язык, к коему нам хотелось бы здесь приступить, — настолько имеется не только материал упоминать о первостепенной роли, которую играет ухо в осуществлении фонаторного жеста.
Ухо, конечно же, не есть весь язык, — да не заставят нас сказать сего, — как и речь не есть весь дворец. Оно есть открытый порог его, но главный вход, широкий портик коего позволяет его привратнику видеть, как туда проникают, в зависимости от мгновения и от степени открытости, языковые возвраты, которые могли бы быть сохранены в вышележащем округе. И если ухо предлагало себя ещё вчера ревностному и бдительному оториноларингологу, по крайней мере как головокружительная барабанная перепонка, ныне оно ставит перед ним, в великой области интеграции, которую оно описывает, загадочную проблему своей психофизиологической открытости.
Роль слушания
Самая яркая черта нашего клинического подхода — это именно черта внимания к себе самим, того напряжённого уха, обращённого к другому, к другому языку, той сходящейся линии нашего говорящего «я».
С сею самоинформацией дискурс продвигается, связный, и оказывается во всякое мгновение урегулирован в своих различных параметрах; интенсивность отвечает порогу отсчёта, который мы избрали, дабы обеспечить передачу другому; тембр сверх того отзывается о нашей воле, о нашей разнообразной личности; наконец, лингвистическое качество, которое окрашивает нам рефлекс в зависимости от нашего нервного состояния, от нашей эмоциональной нагрузки, от наших напряжённых излияний и от идеи, подлежащей передаче.
Фонематическое развёртывание непрестанно предполагает регуляции, сложность коих прозревается, и тем не менее некоторые клинические факты могут значительно помочь нам в понимании сей совокупности.
Те, что мы изложим, избранные среди стольких иных, преследуют целью выявить разрывы, держащие под своим жезлом темп, количество и качество сего двойного информационного понятия, именуемого языком.
а) Темп
Речь идёт, разумеется, о ритме, в котором обеспечивается продвижение акта говорения. Последовательность элементов артикулированной цепочки предполагает контроль, который весьма быстро как бы ускользает у нас в автоматизм; по крайней мере, таково положение у нормального субъекта. Совсем иначе обстоит дело, когда расстройство ритма налагает сей переход к автоматическому акту через «зацеп», который весьма быстро делает сознательным сей жест фонации. Существует классическое клиническое испытание сего изъяна, выявленное Джоном Ли и Джоном Блэком в 1949 году, которое чудесно показывает, чем может быть сия утрата контроля, осуществляющаяся именно при само-выслушиваемой фазе. Сие испытание вводит, в ходе акта говорения, задержку в слушание говорящего субъекта.
Дабы достичь сего, наши экспериментаторы воспользовались устройством, имеющим целью изменять частично или полностью голос, услышимый испытуемым, — как мы со своей стороны его именовали: прибор, составленный в общем из того, что́ принято именовать «записывающей» головкой, которая отпечатывает на магнитной ленте информацию, подлежащую услышанию, тогда как считывающая головка, помещённая рядом с нею, имеет функцию воспроизвести сию же информацию. Та и другая головка позиционированы вдоль одной и той же направляющей. Особенность прибора, который использовали Ли и Блэк, состояла во введении подвижной считывающей головки, которую можно располагать на избранных расстояниях, в коих занимают место сии узелки после записи, — так что можно благодаря таким образом запомненному расстоянию сохранять задержку, которую вводят, даже время T1, отвечающее моменту считывания. Сия отсрочка задержки весьма быстро являет возмущение в ритме речи — то, что́ именуется экспериментальным заиканием.
Что́ произошло? Просто удлинение в самопроизвольном и обязательном самовыслушивании голоса. Введение задержки влечёт за собою дисгармонию между контролем над разработанным артикуляционным актом и интенсивностью, тембром, — равно как и контроль слухового датчика. Именно сия дисритмия появляется удивительным образом, и именно её мы ощущаем в тех залах, слишком богатых эхом, которые заставляют нас терять самый контроль над нашею мыслью, — лишь бы только мы упорствовали в поддержании нормальной каденции нашей речи.
Мы выявили тот факт, что в слушание собственной нашей речи могут вводиться задержки, которые мы умеем обозначить как физиологические delayed feedback. Они в значительной части прилагаются к расстройствам ритма, к коим относится заикание. Техники, стремящиеся устранить сии задержки, приводят к исчезновению наблюдаемых расстройств. Надлежит, само собою разумеется, одновременно с тем, как обусловливают субъекта к само-контролю, как делает сие субъект, обладающий добрым слушанием, заглушить, устранить причину, лежащую в основании сей утраты словесного контроля. Сие может быть расстройством чисто автоматическим или органическим, чаще ещё — психологическим.
Одно понятие представилось нам существенным, хотя и трудно принимаемым и тем не менее очевидным для того, кто заботится лишь об исследовании: это, как правило, исчезновение расстройства ритма языка. Сие происходит, как кажется, через введённую физиологическую задержку. Действительно, существует ведущее ухо, точно так же как существует ведущий глаз. Поиск его прост. От него зависит, помимо регулирования ритма, и регулирование иных параметров нашего словесного слоя, которые мы будем изучать ныне, а именно его количество и качество.
б) Количество
В зависимости от пары темпа оно определяет квант звуковой энергии, изливаемой при фонации. Сие количество представляет то, что́ принято именовать интенсивностью. Оно должно быть достаточным, чтобы удовлетворить условиям слушания собеседника; иначе говоря, именно здесь слушатель пользуется информацией, способною пробудить его слуховой датчик, и звуковая субстанция, которая до него доходит, должна быть достаточной для анализа, — сии звуковые пары должны иметь возможность быть эффекторами и продолжать быть анализируемыми между собою. Сила нашего голоса зависит, разумеется, от соблюдения сего обыкновения; всякая дисрегуляция влечёт возмущения. Действительно, если превзойти верхний порог удобной зоны слушания, появляются избавления, связанные с насыщением эффекторов и с введением голоса на путь. Напротив, если уменьшить голос чрезмерно, ниже известного уровня — и сие происходит, например, при возвышении уха, — усилие, требуемое от собеседника, будет таково, что он быстро пробудится к утомлению.
Привычка к общению с другим, рождённая из социологических потребностей передавать и воспринимать сведения, приводит нас к дозированию и регулированию нашей фонации в зависимости от подлежащей достижению цели, прежде — от количества звука, подлежащего поставке. Сие осознание появляется однажды у тебя, факт пребывания подле автоматизма, дабы освободиться от сего призыва, отмеренного по переходам от более сильного к менее сильному и за пределами собственно нашей речи. Реклама показала, что вершина в силе всасывается игрою само-слушания нашего датчика, дабы понудить нас к количеству, надлежащему уделить нашему слову, как надлежит, чтобы понимание наших слушателей могло быть подлинным посредством той высокой разборчивости, которую мы желаем видеть возникающей.
Сие регулирование, как известно, легко возмущается, лишь бы только слушание было изменено в его элементарных характеристиках. И аудио-фония ведётся, в рамках передаточного аппарата, субъект во время самой меры в зависимости от того, что́ он может испускать, и голос истончается до уровня весьма мало разборчивого. С другой стороны, если погрузить оператора в порог само-слушания, субъект не может перестать кричать, дабы слышать себя, и уши его слушателей от того едва ли страдают.
Экспериментально нам довольно упомянуть случай ломбардова языка, который, через простое ослабление на уровне ушей на нормальном ухе, являет мгновенно увеличение голосовой энергии при звукоизвлечении субъекта, подвергнутого сему испытанию, свидетельствуя о расстройстве, наступившем в процессе регулирования.
в) Качество
Третий и последний параметр, который мы будем изучать; его появление приводит к надлежащему постижению и определению тембра.
Как и два предшествующе изученных параметра, качество зависит от ритма, от параметра и от интенсивности; тембр, в свою очередь, помещает контроль на слуховой датчик.
Клинически уменьшение слухового частотного поля — будь то вследствие блокирования уха, органического, или же оно проистекает от психического блокирования анализа уха, плода психологического торможения, — всегда выражается изменением фонации, красноречиво отражающимся на тембре.
Экспериментально мы многократно показывали, до какой степени голос покорялся слуховому регулированию, причём всякая перемена в полосе пропускания слушания говорящего субъекта влечёт изменение, параллельно накладывающееся на уровне его фонации.
Без сомнения, сии немногие лёгкости приходят к поразительному воспроизведению того, что́ есть кибернетическая петля в саморегулируемой системе, в коей слуховой оказывается датчиком темпа, системы, а рот — действенным выходом.
Слуховая латеральность
Систематическое изучение наших различных параметров, склонное делать «акцент на чрезвычайной и явственно глубокой роли нашего слушания на нашу фонацию», ведёт нас естественным образом говорить о значительном клиническом элементе: о слуховом преобладании.
Существует — да простят нам сие переутверждение, — мы желаем сделать формальное: ведущее преобладающее ухо в сей латеральности слушания, что обязует нас в том, что стоит функциональной специализации, чтобы разрабатываться, дабы позволить нам как приобретение языка через идеальное произношение, так и отделение волокна, по противоположности нашего. Оно весьма специфически привязано к артикулированному языку, а следовательно — к звуку.
Его клинический поиск основополагающ. От него зависит латерализация или дислатерализация. Всякая клетка с своим функциональным появлением, влекущим недостаток в развитии латеральности, как и в функции приобретения, заставляет улетучиться преобладания, которые что-то.
В ходе сего краткого изложения о существенной роли, которую играет слушание в говорящей функции, надлежит оториноларингологу склониться особо над изучением слуховой функции в её отношениях с языком и приобрести её в её утончениях. Так вас всех приглашают на физиологические и психологические механизмы слушания и фонации, обширное терапевтическое поле, могущее расшириться до того, что станет одним из существенных элементов будущего оториноларингологии в качестве специализированного врача.
Источник: Tomatis A., «L’Oto-Rhino-Laryngologiste devant les problèmes du langage», L’Hôpital — Hors Série, апрель 1964 года, с. 248—250. Оцифрованный документ из личного архива Альфреда Томатиса.