Проблема восхождения к языку

Сообщение, представленное на III Национальном конгрессе Французской ассоциации аудио-психо-фонологии, По, май 1976 года, автор д-р Жан Рейно, нейропсихиатр, Военный госпиталь Тулузы.

Проблема восхождения к языку через семиологическое изучение и терапевтическую эволюцию заикания и психоневроза под Электронным ухом.

Введение

Пользователь Электронного уха с недавнего времени, я избрал в моей самой недавней практике два сложных случая, ещё в эволюции. Они показались мне позволяющими поставить теоретические проблемы, поднятые применением терапевтических техник, основанных на идеях и методах проф. Томатиса.

В сей теоретической перспективе я пожелал расширить способ подхода к заиканию до менее очевидных и менее дифференцированных расстройств языка, какими отныне представляются для меня психоневрозы. Я таким образом изучал параллельно эволюцию случая заикания и случая психоневроза, стараясь показать, что сей последний представляет лишь более сдержанную дезорганизацию языка, не менее, однако, очевидную через аудио-психо-фонологический подход, который позволяет действенность курса под Электронным ухом.

Из книги Борель-Мезонни и Пишона я удержал понятие лингви-спекулятивной недостаточности, делающей так, что у заики «переход от ментальных образов, происходящих из чувственных воспоминаний, к изображению и выражению словами оказывается глубоко возмущён». Они равным образом выражают сию мысль в такой форме: «Каково бы ни было качество их умственных способностей, им трудно сформулировать самим себе свою мысль в мире языка». Терапевтика, согласно сим авторам, была бы перевоспитанием языковой мысли.

Через сию идею лингви-спекулятивной недостаточности, экспериментальные факты и гипотезы проф. Томатиса касательно языка, я попытался семиологически проанализировать параллельно случаю заикания проблему психоневроза, который можно таким образом рассматривать — в меньшей степени, чем заикание, — как лингви-спекулятивную недостаточность; терапевтика под Электронным ухом может и здесь рассматриваться как перевоспитание языковой мысли.

Наблюдение 1 — М. Робер: заикание и семейная драма

Представление

Речь идёт о юноше 19 лет, холостом, добровольно поступившем в полк инженерных войск, имеющем профессию каменщика, который — после 9 месяцев службы в армии — был госпитализирован в наше отделение по случаю первого приступа генерализованной эпилепсии.

Скорее малого роста, с довольно обыкновенным и малоэкспрессивным лицом, гладким и без выразительной мимики, он мало улыбается, избегая взгляда. Словесное общение в значительной мере затруднено весьма сильным заиканием: его речь — лишь последование долгих периодов приостановки речи с клоническим повторением какого-либо слога в середине слова, до тонической блокировки с многочисленными синкинезиями. Он шевелит головою, слегка наклоняется вперёд, надувает щёки и губы при каждом клоническом звукоизвлечении, чтобы наконец — после блокировки — резко высвободить свою речь для звукоизвлечения конца фразы.

Речь, следовательно, весьма прерывистая, преимущественно состоит из долгих молчаний, заполняемых его тоническими блокировками. Выражение бедно, фразы весьма коротки и весьма просты, причём собеседник чувствует себя сведённым к тому, чтобы запрашивать только наиболее короткие ответы.

Семейная история

Психиатрическое обследование выявляет следующие факты: он заговорил в детстве лишь в 4 или 5 лет, будучи старшим в семье из двух. О нём говорят, что он левша, но он пишет правою рукою. Он получил аттестат начального образования.

Катастрофический факт доминирует над рассказом о его жизни: когда ему было 16 лет, его отец убил молотком, а затем удушил верёвкою свою жену и свою младшую дочь. Он не знает, где его отец находится ныне. Сам он живёт у дедушки и бабушки с материнской стороны, которые занимаются им со времени драмы. Он проходил ученичество водопроводчика со своим отцом, но со времени драмы должен был сориентироваться на ремесло каменщика, затем решил поступить в армию — где он начинал чувствовать себя не в своей тарелке.

Неврологическое обследование нормальное. Классические исследования позволяют удержать на ЭЭГ генерализованные деградировавшие острия-волны. Газовая энцефалография, сцинтиграфия позволили исключить всякое органическое поражение. Тесты уровня показали IQ 83 без значительной деградации.

Тест слушания, проведённый при его поступлении в отделение, показывает значительную двустороннюю гипоакузию, начинающуюся около 8 000 Гц, перцептивную, с полною двустороннею неспособностью различения частот. ОРЛ-обследование заключило о врождённом происхождении глухоты.

Эволюция под Электронным ухом

С его согласия курс Электронным ухом был предпринят в середине декабря. Не было отмечено весьма очевидной реакции в течение всей первой фазы лечения, в которой отфильтрованная музыка давалась по 3 часа в день, кроме нескольких порою жалоб на утомление. На 50-м сеансе по возвращении из короткого рождественского отдыха у дедушки и бабушки с материнской стороны, после бессонной ночи он представил эпилептический приступ в ходе своего музыкального сеанса.

На 70-м сеансе перешли к фазе звуковых рождений. Сия фаза позволила более точно констатировать новое выражение агрессивности по отношению к его дедушке и бабушке с материнской стороны, которым он упрекал, что они ограничивают его свободы, против которых он восстал на Рождество. Он сообщает, начиная с сей эпохи, о повторных кошмарах, всегда на одну и ту же тему, в которых он видит себя ищущим своего отца и которому мешают его дедушка и бабушка.

Параллельно устанавливается более чёткий перенос по отношению к женским образам отделения, к которым он обращается, чтобы представить им газетную статью, которою он обладает и которая описывает преступление его отца. Он попросит одну из медсестёр, чтобы она помогла ему найти своего отца. Он, впрочем, желает возобновить ремесло водопроводчика, которому его отец начал его учить. В конце концов, именно ко мне он обратится, придя принести мне и заставить меня прочитать газетную статью, рассказывающую о смерти его матери.

С сей эпохи более лёгкие отношения для него установились; его взгляд стал более оживлённым и более живым, и он представлялся гораздо более свободным в своих повседневных отношениях. Начали активные сеансы вокализов и вербализации с 185-го сеанса, то есть в середине февраля. Он весьма хорошо присоединился к сим сеансам, вкладывая в них сознание и оживление. Он был быстро латерализован на правом ухе. Весьма быстро он пришёл к воспроизведению совершенно удовлетворительных вокализов, как и шипящих. Он практически не заикается под Электронным ухом, причём упражнения содержат, однако, сложные слова и тексты.

Сей период отмечен известным энтузиазмом войти в отношение с другими: тут он начнёт выходить с госпитализированными товарищами, играть на скачках (и выигрывать), выходить в ночной клуб со случайными людьми.

Анализ

М. Робер, как кажется, доставил здесь ключевое положение своего психомоторного развития. В своём шествии к языку, разделённый между матерью, возвращающею его к ментальным образам до языка, и отцом, желающим навязать силою и без нюансов семантику, носителем коей он является, задействованные нейронические обусловливания — системы голосовой обратной связи — играли антагонистически в силу аффективного разлада родительской пары.

Его заикание выражает в акте говорения лишь двойную стимуляцию, приходящую со смещением от одного полушария к другому, источник клоно-тонического расстройства. Хотя и будучи на пути, благодаря терапевтике под Электронным ухом, к более гармоническому преобладанию левого полушария (повелевающего семантикой) над правым полушарием (которое интегрирует, в свою очередь, всю ментальную образность вне языка), он, как кажется, ещё далёк от сего идеального языка, исходящего из гармонического преобладания одного полушария над другим.

Эпилептичность, иногда пробуждающаяся, представляется нам знаком того, что сия реорганизация гармонического церебрального преобладания не легка.

Огромное аффективное требование, выражаемое ежедневно во всём его поведении, в конечном счёте предполагает большие затруднения в отношении к матери: кошмары имеют постоянно повторяющуюся тематику невозможной встречи отца из-за матери, изображённой дедушкою и бабушкою с материнской стороны.

Идея чисто функциональной депрессии слушания, связанной с глубоко возмущённым материнским отношением, представляется нам подлежащею упоминанию для объяснения его гипоакузии.

Наблюдение 2 — Г. Эме: психоневроз и «левый голос»

Представление

Г. Эме ныне 46 лет. Унтер-офицер в отставке, исчерпавший свои права на длительный отпуск, он на пенсии с 1967 года: 70 % за тяжёлый и упорный депрессивный синдром и 40 % за последствия амёбного колита.

Происходящий из дружной семьи из 2 мальчиков, старшим из коих он является, он описывает себя как более близкого к своему отцу — техническому агенту в почтовой службе, скончавшемуся несколько лет назад, — переживаемому как простой и добрый, более ласковый, чем мать, домохозяйка, которой недоставало бы тепла, слишком занятой повседневным, несколько тираническая, ещё живая. Он будет использовать слово «грубая», чтобы охарактеризовать её в целом — что, кажется, означает для него: глупо авторитарная. Его психомоторное развитие было нормальным; он правша.

Его карьера в армии тесно связана с кампаниями в Индокитае и Алжире. Он хорошо аттестован и хорошо приспособлен во всех разнообразных должностях, которые занимал. Он усерден, точен, методичен, заботлив о совершенстве и авторитарен — всё качества, ценимые в его функциях. Долгое время, и в особенности на территориях внешних операций и в боевом климате, он чувствует себя совершенно в своей стихии.

Начиная с 1959 года он становится слишком озабоченным своею работою, проверяет сверх меры её детали, становится обеспокоенным, встаёт ночью. Он многократно госпитализирован по поводу амёбного колита. По возвращении в метрополию он госпитализирован в 1966 году, депрессивный, печальный, истощённый. С сей эпохи, удостоверенный в своём неврозе получением пенсии, он колеблется между больницею, лечениями и отношениями, завязанными с терапевтом и медицинским персоналом, и замкнутым миром своего родного дома, где он живёт замкнутым, бездеятельным, со своею вдовствующею матерью: эдипова пара, поздно восстановленная и не свободная от конфликтов.

Лицо и левый голос

Среднего, скорее малого роста, он имеет установки, отмеченные сдержанностью, мерою и механическим повторением, отритмованным временны́ми требованиями. Его лицо мало экспрессивно, застывшее, обыкновенно печальное, никогда не улыбающееся. Его голос вялый, плохо тембрированный, монотонный, скорее низкий; тембр приглушён. В жестах говорения тело неподвижно.

Он использует лишь свою левую половину лица для говорения, его маска остаётся застывшею и вялою справа; слева же, левая половина лба, угол рта оживают почти исключительно при речи, и сие весьма очевидно, почти карикатурно. Можно утверждать, что он постоянно говорит своим левым голосом.

Его речь располагается всегда в одной и той же плоскости: в режиме жалобы он с большою точностью описывает, как с расстояния и с точки зрения наблюдателя, свои симптомы. Он не упускает утвердить их вечность, драматически принуждающий характер, как зло, его поражающее, неизлечимую болезнь, против которой он не может ничего, — которой он подвергается в страдании, сохраняя в отношении неё свою ясность, свою псевдо-объективность.

Он подробно описывает таким образом все сомнения и проверки принуждающего характера, против которых он не может ничего и вокруг которых организована его жизнь: целый мир навязчивостей, касающихся кранов, дверей, выбора рубашек в магазине (которыми он никогда не удовлетворён и которые рвёт по приходе), писем для отправки, административных шагов. Когда он садится на поезд, он берёт билет за восемь дней, находит его плохо прокомпостированным, уничтожает его, покупает второй. Его зубной протез в вагоне: «а если он его выбросит в туалет?»

К сему прибавляется весьма сильная агрессивность, которую он описывает как опасную по отношению к людям вокруг него и которая запускается на пустяки: это тогда сильное желание ударить, которое он, как правило, не приводит в исполнение, но которое пережёвывает в ночь, следующую за инцидентом, оставаясь, разумеется, бессонным.

Военные кошмары

Отношение примет, по истечении двух месяцев госпитализации, более самопроизвольный и более богатый аффективно характер через рассказ о драматических кошмарах, часто повторяющихся с 1966 года и возвращающих к подлинно пережитым военным фактам. Он говорит о себе: «У меня впечатление, что я разрушаю самого себя, нежели защищаюсь против сего».

Заново переживаемая сцена всегда одна и та же: он получил приказ убить пленного; он назначает добровольного солдата для сего; солдат лишь ранит пленного; сам он добивает раненого пулею в голову — но он просыпается в момент, когда щёлкает пистолетный выстрел и человек, ожидающий выстрела, смотрит на него.

Эволюция под Электронным ухом

Курс Электронным ухом ему предложен; он принимает его. Сеансы отфильтрованной музыки быстро оказываются действенными. На 7-м сеансе он весьма тревожно ощущает ощущение утраты, нечувствительности своей правой половины тела — что́ затем произойдёт и слева. К сему прибавляется некоторое затруднение в говорении, покалывания со стороны правой стороны рта.

Он подчёркивает также, самопроизвольно и к великому своему удивлению, что с начала курса его кишечный транзит упорядочился: у него нет более ни диареи, ни запора. Сей факт тем более замечателен, что до сей поры он был весьма требователен к лечению своего колита, неудовлетворён различными висмутовыми препаратами, которые ему прописывали, и непрестанно жаловавшийся об этом.

Затруднение на уровне чувства своего тела сгладится около 40-го сеанса. Ничего более замечательного не произойдёт до активной фазы вербализации-вокализов лечения, которая вводится после 128 сеансов музыки и звукового рождения. Он будет чаще всего выражать атематическую тревогу, приступами, в режиме упрёка и ничего более. Фаза вокализов-вербализации ещё усилит его тревогу, и он испытает значительные затруднения.

Перед его малым сотрудничеством и его малым энтузиазмом сеансы шипящих остановлены. Он станет весьма агрессивен по отношению ко мне в сей момент, обвиняя меня в том, что я приписываю ему неудачу лечения. В конце концов сеансы будут возобновлены, и он признает, что у него была своего рода неохота делать упражнения.

Отмечают, однако, ныне — когда его лечение не закончено — улучшение в его отношениях, констатированное иными больными, бо́льшую лёгкость общаться, тот факт, что он чаще выходит в город (от чего он полностью воздерживался до сей поры). Он сам признает, что несколько лучше спит, более расслаблен. Но если ему лучше, он утверждает, что это потому, что ему «так плохо в иные моменты». Если он выходит в город, он сам говорит, что «это против своей воли».

Анализ

Затруднения Г. могут быть описаны в обычной клинической рамке как психоневротические расстройства, напоминающие тяжёлый обсессивный невроз с параноидальными чертами характера. Аналитическая перспектива позволяет подчеркнуть садо-мазохистские черты поведений, предполагающие регрессию к стадии сфинктерных обусловливаний.

Для нас, в перспективе гипотез проф. Томатиса и эволюции сего случая под Электронным ухом, мы истолковываем случай Г. Эме как прежде всего слуховую дислатерализацию и потворство — которое мы будем именовать функциональным, то есть вписанным в нейронные круги, — оставаться в левом аудио-фонаторном контроле. Сие потворство не представляется нам лишённым намеренности и предполагает преобладание правого полушария.

Можно таким образом предположить, что язык Г. и его мысль, следовательно, — как зависящая прямо от языка, — представляются слишком сильно отмеченными миром ментальных образов, сильно пропитанным здесь садо-мазохизмом.

Так, после исходных обусловливаний детства, в которых мать через свой голос играет определяющую роль, Г. покинул её вследствие конфликтного порыва подросткового возраста, выработав, однако, свой мужской язык, — ибо он восходит к возможности удовлетворительной речи по сравнению с нашим заикою. В армии, без сомнения, он пожелал бессознательно вновь обрести сей садо-мазохический мир своего детства через регламентные строгости и положения подчинения-доминирования, дозволяемые строгою военною иерархиею, в особенности же во время войны.

В мирное время несоответствие его внутреннего языка менее возмущённым временам приводит его к депрессивной декомпенсации, с глубокою тревогою и возвращением кошмаров травматической походки, возвращающих его к большому садо-мазохическому акту, в весьма значительном переживании.

Сравнительный синтез

В противоположность нашему заике, здесь языковый аппарат функционирует, — но он производит речь, постоянно покорённую, искажённую либидинальным миром архаических представлений детства, регрессий в психоаналитическом смысле, ко времени, когда мать была ещё всемогущею до подлинного языка словами. Подлинное лингви-спекулятивное искажение, в котором речь бесконечно выражает лишь плохо освоенное бессознательное и которое в конечном счёте всегда призывает у другого те же ответы, как во времена дурного обусловливания первых месяцев жизни. Сие подчёркивает, если бы в том была нужда, значимость матери и её способа любить — то есть общаться — со времени и, быть может, до рождения, с её ребёнком.

Наш заика, в свою очередь, остался при своего рода более абсолютном расколе между миром слов и миром представлений — расколе, равным образом вписанном нейронически, выражающемся слоговым удвоением, делающим в конечном счёте из изрубленной и прерывистой речи своего рода инфра-язык, своего рода постоянный призыв к заботе другого, игнорируя слова. Не есть ли это, весьма очевидно, способ исходного общения между матерью и ребёнком? — драма здесь в том, чтобы желать отождествить другого с матерью.

К новому семиологическому подходу

Сии два случая ставят, по нашему мнению, проблему нового семиологического подхода к языку и речи через клинические факты, проистекающие из курса под Электронным ухом, через открытия и гипотезы проф. Томатиса, — которые в согласии с недавними исследованиями специализации полушарий, роли мозолистого тела, проблемы полушарных преобладаний.

Сей подход должен бы принимать во внимание:

Проблему слушания, то есть уровень функционирования, достигнутый ухом, и его изменения в ходе какого бы то ни было курса, весьма хорошо проанализированные тестом слушания.
Изучение языка во всех его ритмических, мелодических, фонических и наконец семантических составляющих.

Так должно бы быть возможным пересмотреть всю семиологию расстройств языка — от заикания до шизофрении — в объективном подходе и в более эволюционной перспективе, учитывая действенность курса, как то подсказывают два описанных наблюдения.

Сие ставит в качестве последствий:

Необходимость рассматривать всякое психическое или психомоторное расстройство как расстройство общения — то есть как лингви-спекулятивную дезинтеграцию или искажение.
Не поддерживать более семиологическую точку зрения и терапевтическую точку зрения, слишком часто расходящиеся в классификационных и нозографических установках классической психиатрии. Эволюция под Электронным ухом представляется действительно нераздельным целым, аналитическим и одновременно эволюционным.

Но сие предполагает, что должно быть определено, как цель того, что есть не только терапевтика, но и перевоспитание, идеал, подлежащий достижению: идеал общения под правым самоконтролем, идеальная потенциальность, к которой всякий человек предположительно мог бы прийти.

Оставляют здесь понятие нормы, приспособления к реальному — каковое есть более или менее имплицитная отсылка ко всякому терапевтическому шагу — для принятия понятия идеала в разговорном общении, идеального измерения индивидуального языка.

Заключение: исцеление как путь

Речь идёт здесь о капитальной теоретической позиции, физиологически основанной, по нашему мнению, на экспериментальных фактах, выявленных проф. Томатисом, — позволяющей, следовательно, своего рода переход от научного, медицинского наблюдения и от терапевтической озабоченности к вовлечению в шествие к сущности, превосходящей человека, — к языку. Перспектива, располагающаяся в идеалистическом истолковании человеческого поведения.

Но в конечном счёте, когда вовлечены в психиатрический шаг, не являются ли носителями — более или менее имплицитно или явно, в способе, которым обращаются к самому психиатрическому факту, — идеологии, которую несут и которая более или менее ясно отзывается на отношении, вовлечённом с целью «исцеления»? Сие — основополагающий факт в повседневной озабоченности всякого врача-психиатра. И неистовая медикализация проблемы в нашей системе не мешает тому, что эволюция клинических случаев всегда подвержена влиянию теоретических и идеологических оснований терапевта. Желать минимизировать значимость факта через псевдонейтральность медицинскую не разрешает вопроса.

Таким образом, исцеление не может более быть определено как цель, подлежащая раз и навсегда достижению, — но как путь, открытый к чему-то иному… к измерению возросшего сознания, и подлежащего возрастанию, которое ускользает в данный момент из медицинского поля.

— д-р Жан Рейно, нейропсихиатр, Военный госпиталь Тулузы. Сообщение на III Национальном конгрессе AFAPP, По, май 1976 года.