Внимая Слову

Всё в этом мире слушает, кроме человека. Сие отнюдь не острословие, но плод зрелого размышления, подкреплённый долгим наблюдением в течение профессиональной жизни, сосредоточенной на этом предмете.

Не сему ли, впрочем, учит уже от книги Бытия и Книга Книг? Не посвящено ли творение, изначально, послушанию, воспевая славу Творца? Один лишь человек обособляется своим отрицательным отношением к гармоническому развитию первозданного побуждения.

Парадоксально, но необходимо обладать правом отказа, дабы открыть путь согласия. Согласие сие не есть здесь обратное прекословию, как и отвержение не есть его противоположность. Не есть ли отказ, в действительности, мгновенный разрыв, раздробляющий процесс приобщения, укоренённый в самой глубине человеческой природы? От сего расторжения онтологическое приятие принадлежности к миру у человека постепенно притупляется. Можно было бы помыслить даже о полном его изглаживании, если бы вспышки сознания не приходили временами вновь оживить его присутствие. Всё человечество, кажется, повисло на этих внезапных возгораниях.

Творение не может не зависеть от законов, его направляющих. Оно есть целое, наделённое динамикой, увлекающей его в орбитальный танец, в коем каждое искривление имеет свой собственный центр, сам, в свою очередь, вовлечённый в траекторию, ему отведённую. Сия «слепая» покорность и есть Слушание. Несомненно, слово «слепая», введённое здесь необычным образом, предложено лишь для того, чтобы придать сему послушанию такую напряжённость, которая не оставляла бы ни малейшего места ни двусмысленности, ни даже сомнению, тем менее — отказу, и даже разум не находил бы здесь никакой возможности себя втеснить. Но самое пребывание в полном свете, без возможности заподозрить тень, тем менее — мрак, не позволяет более знать о себе как о погружённом в сию купель изысканной ясности. Иначе говоря, познание состояния всегда тождественного, сколь бы трансцендентным оно ни было, в конечном счёте ускользает от сознания. Отныне слушать или повиноваться, термины, столь тесно связанные своею семиологической перекличкой, обретают своё абсолютное значение, исключая всё то, чего не подкрепляет действенным образом их семантическая реальность. Отныне идти к тому, что слышишь (ob-aud-ire — «идти к тому, что слышишь» — или через сокращение obéir, повиноваться), означает устремляться, не уклоняясь, не отклоняясь, не испытывая никакого принуждения, по тем путям, что сходятся к сему состоянию благодати, открывающему нам, что это и есть единственный путь. Оставление, отсюда проистекающее и позволяющее направляться под наитием доверия неизъяснимого, но непреодолимого, есть не что иное, как сама вера.

Так и действует Творение: и пока звёздный мир повинуется — или слушает, если угодно, — законам, ведущим его на пути его вечности, принимая тем самым участие в космическом дыхании, мир растительный пробуждается и расцветает на призыв сей коммуникации в ритме времён года. Царство же животное, прикреплённое к орбите своих инстинктов, продолжает в течение времени свои поразительные преобразования, дабы отвечать непрестанной эволюции преустановленной программы.

Ничто не есть плод случая, но именно последствие единой и единственной воли — той самой, что предписывает тому, кто умеет преклонить ухо, что́ надлежит делать в мгновение, непрестанно вписываемое в процесс становления. Отныне, побуждаемый сим особым склонением, человек может участвовать в самом творении.

Ему надлежит исчезнуть, дабы быть. Ему надлежит оставить то, чем, по своему мнению, он представительствует, то, чего он мнит достигнуть. Он может быть лишь ведо́мым. Но надлежит также, чтобы он позволил овладеть собою желанию плыть по своей собственной орбите. С сего мгновения он услышит, как законы вселенной диктуют ему его поведение. Отныне ему будет довольно слушать их, дабы открыть, что через них он восходит к свободе, — и нет иной свободы, кроме той, что предлагается оставлением. С сего мгновения все отказы, претендующие закрепить независимость, сводятся к тому, что они суть. Они суть лишь сооружения, сложенные из принуждений, налагаемых на человека, дабы он пытался выжить в лабиринте существования без исхода; само же творение не возбуждает на деле никакой зависимости, лишь бы только зарыться в его законы с приятием безоговорочным; не составляет ли оно, впрочем, единого целого с законами, его управляющими, и не оказываемся ли мы здесь поставленными лицом к лицу с самими данными новейшей астрофизики? Космос есть не что иное, как связное взвешивание энергетической плазмы, в коей всё держится друг за друга, в коей всё взаимодействует, в коей всё, одним словом, слушает.

Человек — сознательная антенна

Совершенное отражение здания, желаемого Словом, космос отвечает на Его требование с верностью, равной лишь гармонии, его направляющей.

Но что́ есть с человеком, с сим неслушающим, — что с ним сталось? Не что иное, как существо, пребывающее в борьбе с самим собою, тогда как полагает, что построило мир. Его чисто материалистическое видение ведёт его безвозвратно к погибели — во вселенной, которую он мнит знать, более того — понимать и которою, по тому же самому помрачению, претендует управлять.

Малое семя на тонкой плёнке земного шара, человек украшает себя своим разумом, утверждается за научным подходом к миру, к существованию, к жизни, более того — к душе… Известно, в какой тупик загоняет его сей разнузданный интеллектуализм.

Идей у него нет, как нет и гениальных проблесков: всё ему дано. Но его слушание помрачается его собственною презумпциею быть, даже и тогда, когда временами он чувствует свою немощь, — и если он предполагает, что он ничто, он тотчас же спохватывается, желая и помышляя быть единицей действующей.

Без сомнения, он позабыл, ради чего ему было дано выйти из праха:

Дабы быть антенной внимающей; ибо лишь бы только он вспомнил о своём восхождении из гумуса, он становится в смирении своём целиком ухом, сопряжённым со всем творением — на речения Творца.

Ради того, чтобы быть сей сознательной антенной, ему и было даровано слушание. Ибо чрез него получил он единственную привилегию выражать славу Творца через модулированную вербализацию, каковою наделён лишь он один.

Зачатый по образу божественного, не предназначен ли он участвовать в поразительном и величественном зрелище, даваемом творением, в коем неустанно возобновляется, в пространстве столь же необъятном, как вечность, безоговорочная радость его рождения?

Разум и «глухота» к божественному измерению

Благодаря собственному устроению своему, человек способен обнаруживать то, что доставляет ему космос, в который он включён. Не только может он воспевать хвалу, но он может также сознательным образом сформулировать своё полное участие. Так может он войти в космическую симфонию преднамеренным образом и стать в унисон с ритмами, модулирующими последования времени в звёздной необъятности.

Так слушание обретает свой смысл. Без сомнения, оно сделалось возможным лишь оттого, что и Сам Творец внимает Своему творению. В действительности Он один обладает полнотою сей способности. И благодаря Его неизмеримой щедрости устанавливается сеть взаимодействий, диалогов взаимных, общений взаимных — одним словом, действующих без принуждения, как нечто само собою разумеющееся. Поэтому и проступает, и царит в сей вселенной, непрестанно созидаемой, гармония полная.

Всякое препятствие сей синтонии, сему сродству есть источник страдания, разрыва, не-причастия. Один лишь человек погружён в страдание и блуждает в нём, могуче совращаемый своим желанием воспользоваться властью противления. Из-за него где-то во вселенной кровоточит рана. Его страдание, его бедствия, его боли и его скорби свидетельствуют о всей совокупности его необычных поведений, выходящих за рамки норм, потребных для совершенного равновесия творения. Сии нормы не суть навязанные, но полезные, более того — необходимые.

Истинно, что человек получил особый дар от Бога: разум, благодаря которому он стал способен понять собственное создание во всей полноте отведённых ему возможностей. Сей взаимный логос должен был позволить ему обращаться к своему Учителю и Господу во всякой свободе — то есть во всякой любви.

Известно, какое семя гордыни сделает его «глухим» к сему измерению. Отныне он присвоит себе дары, которые Бог ему расточил, и вообразит, в безумном бреду, что всё было порождено его собственным мозгом.

Что есть мозг?

Но что́ есть мозг? Всё и ничто.

ВСЁ — он есть для учёного, который приписывает сему исключительному органу особой сложности способность производить «мысль», «идеи», и более того — новшествовать, изобретать, открывать, одним словом…

Совокупность человеческих поведений объясняется без труда, согласно сей же концепции, не только нейрональным измерением человека, но и тонкою игрою эндокринного равновесия. Действительно, по мере исследований, проведённых за два последние десятилетия, наука колеблется между, с одной стороны, желанием приписывать чрезмерным образом всю деятельность человека нервной системе, особенно изощрённые структуры коей ныне известны, и, с другой стороны, искушением придавать эндокринной системе первенствующую роль, способную показаться преувеличенной.

Мудрее представляется принятие сочетания обеих возможностей, относительно которых известно, что они взаимодействуют одна с другою. Однако следует признать, что если желают строить мир, расчленяя человека до крайности, рассекая его до самых последних молекулярных его измерений, оказываются оглушены, но и обескуражены пред тем превышением, которое неотменимо. Сосредоточивать всё на «редукционизме» может показаться невыносимым.

Человек останется для человека вопрошанием до тех пор, пока сей последний будет претендовать открыть его самим собою и пока он будет решать всё объяснить своими мысленными механизмами.

НИЧТО — он есть для того, кто сознаёт, что человек есть «комплекс» органический, состоящий из 80 % воды и 20 % минеральных солей, но общее устроение коего отвечает архитектонической структуре заранее установленной — во вселенной, в свою очередь повинующейся повелениям эволюции, находящейся в свершении.

Подобно тому как туманность собирается и сжимается, входя в игру сил, побуждающих её к оформлению и движению, так и материя повинуется последованиям, которые доставляет ей преустановленная для неё программа.

Удача для человека состоит в том, чтобы воспользоваться радостью следования за выработкою сей программы. Сие и отличает его от царств минерального, растительного и животного. Человек может участвовать в сей космической динамике, в которую он включён в качестве участника принимающего, — и сие благодаря тому пониманию вещей, которое ему было доставлено. Так что в таких условиях он знает, что он есть то слушающее ничто, которое в углу вселенной видит, как пред ним разворачивается баснословное зрелище живого космоса, пущенного в нескончаемый танец, поддерживаемый акцентами симфонии, гармонические структуры коей неустанно воспевают славу его Творца.

Слышать — не значит слушать

Между тем существуют фальшивые ноты, ранящие сию гармонию и доходящие до того, что они помрачают то, что должно бы быть совершенно воспринято. Откуда же приходят сии разочарования? Без всякого сомнения — от упорного ожесточения тех, кто, будучи снабжён добрыми ушами, продолжает оставаться неслушающим.

Слышать не подразумевает слушания. Слышать — значит быть наводнённым посланием пассивным образом, в крайнем случае — позволять себе быть впечатлённым им с тем, чтобы его проанализировать, его раскритиковать и судить о его ценности по критериям, которые суть самое основание произвольного решения, претендующего различать. И затем — поступать по-своему.

Слушать располагается на совершенно ином плане, и различение, с ним соединяющееся, играет в отношении разграничения того, чему надлежит последовать, и того, чего надлежит избежать. Но с того мгновения, как умеют играть обеими сими функциями, оказываются в состоянии слышать то, чего не должно принимать в полное соображение, и, напротив, обращаются всецело в слух пред лицом того, что отвечает глубокой реальности, истине, одним словом.

Само собою разумеется, что складывающееся тогда расположение совершенно иное, нежели то, какое человек обыкновенно себе представляет. И тем более, что его воспитание и его культура обусловливают его проходить лабиринт его экзистенциального лабиринта. Отсюда, в течение своей человеческой истории, более или менее ухабистой, более или менее драматической, более или менее трагической, он будет винить судьбу в том, что она склоняет его следовать путём, полным треволнений и западней. Нет судьбы, кроме той, что он сам себе устраивает.

Человечество движется так худо ли, хорошо ли, ведомое пастырями, сами лишёнными слушания и сосредоточенными лишь на том, что желают слышать: на своём политическом идеале, в который вкрадываются их личные интересы.

В какую бы сторону ни оборотиться, человеческие решения едва ли имеют вес, если не водворится слушание того, что Есть. То, что Есть, есть вселенная, нам сие диктующая и переводящая нам на свой лад то, что Творец ей сообщает.

То, что есть: человек, слушающий Слово

То, что есть, есть человек сознательный, весь слушание открытое, дабы воспринять то, что Бог ему возвещает.

То, что есть, есть та беспорочная речь, что исходит от Господа.

То, что есть, есть постоянное слушание речи, имеющей значение диалога, когда человек обязуется дать истечь от себя слову, ему предлагаемому.

С сего мгновения Бог говорит чрез человека. Но и Господь же слушает, когда мы есьмы лишь Его орудие.

Человеческое тело, его нейрональная система суть едва ли что иное, как действующее орудие Бога, желающего сделать из человека управителя земли, которую Он ему вверил. А управитель есть тот, кто умножает для своего господина то, что ему было вверено.

Слушать — значит идти за пределы разумения, значит исполнять по плану, отвечающему желанию Учителя.

Но какая радость и какая свобода исходят от такого расположения! Знать, что таким образом ведо́м на время — то самое, что потребно для научения вещам Божиим, — быть предназначенным идти к самому совершенному свершению, дабы удовлетворять Учителя во всякий час и во всяком месте, — не есть ли сие восхождение на план блаженств?

Идеал мудреца — внимающее ухо

Конечная цель: умение слушать

Конечная цель, если она есть, — это именно умение слушать, то есть для человека — всецело вложиться в ту роль, которая ему отведена. И сия конечная цель состоит на деле в установлении того, что должно быть. Поэтому, нежели искать коммуникации по горизонтали, человеку подобает взойти на план, отвечающий подлинной вертикальности, — план Духа.

На сём уровне, вне миазмов, вдали от пагубных влияний, нейтрализующих в каждом человеке желание жить или, что́ то же самое, желание слушать, всё есть лишь причастие.

Дух есть Тот, Кто говорит человеку слушающему, и тот, кто слушает, не может отвечать иначе, как через Fiat.

Истинно, что не всё столь же легко, как утверждают. Как мы уже не раз уточняли, изначально животное «глухое», именно змий, научило человека не слушать, то есть не повиноваться. Сие, без сомнения, будет понято.

Так что́ же делать? Перед положением, отмеченным столь глубокими и столь стародавними навыками, надлежит ли сложить оружие? Отнюдь нет. Если установление людей построено на ложном языке, отзывающемся в каждом индивиде, в каждом народе, в каждом языке, не всё в действительности основательно и принципиально неустранимо. Действительно, слушание представляется с первого же взгляда онтологическим, столь оно укоренено в глубочайшей глубине жизненного ядра, столь оно есть ответ или даже самое чувствительное обнаружение резонанса бытия. Оно есть последствие самой жизни, которая может быть воспринята только через непрестанное и тонкое внимание. Оно есть выражение, поддерживаемое сознанием. Оно есть необходимая связь, благодаря которой тело начинает входить в резонанс с творением, ибо управляется, как и оно, одною и тою же программой, от которой ничто не ускользает.

Истинно, что подобное положение быстро уклоняется от всех теоретических построений рационалистических, позитивистских или материалистических, ибо, по правде сказать, оно ведёт к очевидности. Действительно, лишь бы только обозреть всю совокупность сих колебаний человеческого ума, скоро приводишься к констатации, что они едва ли что́ иное, как утопии недостижимые, тем более что они управляемы людьми, о которых известно, что их идеологические, а нередко и личные интересы вмешиваются, уничтожая тем самым предложенное теоретическое сооружение.

Сие значит, что человеческий дух не есть Дух божественный, и если сей последний проходит сквозь человека, он пребывает в нём лишь тогда, когда тот стирается как личность, дабы быть не более как единицею, погружённою в великое целое.

То, что отмечается в социологической динамике народов, разрываемых на все стороны, обретается, без сомнения, и в науках о человеке, производных от философии. Более того, то же самое явление встречается и в области наук точных. Действительно, объективация наблюдателя весьма быстро уравновешивается желанием его отождествить себя с наблюдателем. И здесь следует напомнить, что некоторым существам дано прийти к выведению фактов на свет. Но не имеют ли они склонности забывать, что сии явления существуют от вечности и что им лишь предложен случай вывести на свет их очевидность? И сверх того — на пользу другому.

Несчастье для того, кому дан был сей дар, в том, что чаще всего он принимается мнить, что его личность выходит за рамки обыкновенного. Воздаваемые ему почести, впрочем, утверждают его в сей мысли. В сём и его погибель. В течение времён, от начала начал, в зависимости от определённого мгновения, вещи делаются, открываются, обнаруживаются — и, дабы сделать их ощутимыми для людей, они пользуются головами, предуставленными быть искателями. В сём нет никакой заслуги. То, что есть искатель, есть ответ на призвание, на внутренний голос, который говорит, который наводит и который отныне ведёт избранника в то или иное направление. Но и сие, опять-таки, есть следствие особо обострённого слушания. Оно может встретиться лишь тогда, когда субъект достигает самого обнажённого уровня смирения. Быть человеком — значит быть от гумуса, внимающим Жизни. Известно, что́ есть Жизнь.

Как пробудить это слушание

Как можно с лёгкостью предположить, ознакомившись с сими разнообразными соображениями, имеется право вопросить: существует ли исход, какой-либо путь, способный привести человеческое существо за пределы возможности слышать — к способности слушать? Без сомнения, да, но какая долгая дорога и какое глубокое решение требуются, дабы увидеть, как возникают глубокие изменения в игре внутренней динамики, столь давно нарушенной?

Однако всё возможно. Сколько людей, от начала времён, прошли сей путь? Ныне же, лишь бы только озаботиться тем, что́ может предложить нынешняя технология, сей путь может быть сделан более лёгким. Но не есть ли дерзость — желать сблизить рассуждение, подобное только что развёрнутому нами, с какой бы то ни было новизной, рождённой от человека? Не есть ли сие самоотрицание всего, что мы выдвинули в предшествующих строках? Ныне известно, каково наше мнение об открытиях, исшедших из гения человека. Мы об этом объяснились. Нет ни гения более, ни открытий. Лишь некоторым хорошо устроенным мозгам, выходящим из обыкновенного по своим заботам, дано быть сопряжёнными с «вещами», которые открываются сами собою.

Можно, следовательно, знать, по крайней мере отчасти, что́ есть слушание, — и, зная, можно его возбуждать и пробуждать в его полноте. Слушающий субъект отныне обладает средствами, присущими его человеческому состоянию, о которых он не ведал. Он нередко бывает приведён на путь своей подлинной миссии в этом мире. Внезапно происходит включение его поэтического начала, его творчества, но творчества «очищенного», осмелимся сказать. Ибо реальное слушание, если и обращается к телу, делает сие лишь для того, чтобы знать его и контролировать его в качестве антенны, внимающей всему тому, что составляет окружающую среду — семейную, школьную, общественную, — и претворяется в действие, не проходя обязательно через слуховое ощущение. Существуют, по всей видимости, за пределами слухового диапазона, территории, в которых наше восприятие действует на других длинах волн, — например, интуиция, явления парапсихические, телепатические, пророческие.

Но, ещё раз, подобное расположение требует отказа от власти, какова бы она ни была, оставления всякой претензии в личном действии.

Да поймут нас правильно: сие не значит, что радикально упраздняют всё то, что составляет радости повседневности. Лишь полностью изменяется отношение к сей повседневности. Забывают, что существуют в качестве индивидуальности, и осознают принадлежность ко всему — к тому всему, что нас окружает, каковое составляет частицу некоей сущности более важной, могущей быть государством, которое, в свою очередь, вписывается в человечество, охватывающее в одно и то же время прошлое, настоящее и будущее.

Так, каждый человек есть «клетка», которая была, есть и будет на планете и которая в силу сего может претендовать быть, в своём масштабе, одним из звеньев той эволюционной непрерывности мира.

Сие понято. Призывать человека перейти от «слышать» к «слушать» относится к подлинному обращению. И сей путь, если он возможен, может быть долгим, подспудным, более того — мучительным. Однако ныне легко ускорить сей процесс благодаря технологии. Известно, что сия последняя, при добром управлении, может быть поставлена на службу человеку. Может быть — но при формальном условии, чтобы тот, кто на сие отваживается, согласился сему подчиниться. С сего мгновения возможно «электронным образом» открыть тому, кто желает воспользоваться сей способностью, что́ есть слушание.

Видно, что́ налагает подобное «воспитание». Многие индивиды соглашаются на сие отважиться и, из глухих, какими были, восходят на ступень «слышать». Но удерживаемые своим разумом, о котором известно, что он есть первая форма их отчуждения, они не идут далее. При поддержке своего критического интеллектуализма, они не могут предусмотреть, что означает слушать. К счастью, иные оказываются буквально увлечёнными к слушанию и чувствуют, как в них совершается подлинное обращение, реальное преображение. Всё происходит на деле так, как если бы имела место перемена полярности, смещение эпицентра, который отныне более не эготичен. Он располагается где-то в ином месте, удаляясь всё более и более, дабы вписаться в тот горизонт, который знаменует начало мира, — туда, где восседает «творческое начало».

Речь идёт тогда лишь о том, чтобы участвовать в раскрытии мира и в его эволюции. Нет более повода чувствовать какие бы то ни было принуждения, но единственно — принимать участие, сознательным образом, в строении вселенной. Человек становится так вербализованным эхом порождающего Слова. Он умеет формулировать на человеческом языке то, что воспевает космос в своей динамической функции.

Без сомнения, любопытно знать, как можно, посредством современной техники, такой как электроника, привести плохо слушающего человека к перемене образа его бытия. Дабы не разрывать единства настоящего рассуждения, мы позволим себе вторым приёмом развить сию педагогику слушания. Она, по нашему мнению, является первостепенной по своей важности, и, без сомнения, ей надлежало бы вписаться в самую первую очередь в процессы воспитания.

Внимая Слову

Лекция д-ра Альфреда А. Томатиса (Париж, 1998 год).