По поводу одного случая аутизма

Доклад, произнесённый госпожой Ле Монье (Centro Del Lenguaje, Мадрид) на IV^e Международном конгрессе аудио-психо-фонологии, Мадрид, 1974 год*.*

По поводу одного случая аутизма — история Хосе, шести лет, первый случай тяжёлого аутизма, принятый в Centro Del Lenguaje Мадрида в январе 1973 года. Клинический рассказ об аудио-психо-фонологическом вмешательстве с отфильтрованным материнским голосом и звуковым рождением: поразительное улучшение после нескольких недель, а затем драматический регресс, связанный с расстройством семейной среды. Поверх случая — защита всецелого ведения дела — ребёнка, матери, отца и контекста, — без которого техника не достаточна.

Centro Del Lenguaje Мадрида

В рамках совсем ещё молодого опыта — какового мне хотелось бы вам представить — имеет место наблюдение клинического случая, сделанное в Centro Del Lenguaje Мадрида. Прежде того мне было бы приятно сказать вам несколько слов об этом Центре, который открыл свои двери в январе 1973 года, то есть немногим более года тому назад.

Несколько статистических данных дадут вам прежде всего представление о том, что́ мы делаем, и о различных типах пациентов, которых мы принимаем.

Дислексия и школьные расстройства идут весьма явно во главе, ибо мы получаем число 38,3 % случаев. Мы намеренно отделили леворукость, которая, однако, в значительной мере участвует в школьных трудностях, — и мы собрали по ней долю в 13,9 %.
Известное число детей, доходящее по коммуникативным расстройствам типа аутизма, шизофрении, задержки речи, где мы получаем число 13,9 %.
Тугоухость с числом 9,5 %, в общих задержках с 8,5 %.
Мы отнесли к психическим расстройствам некоторые недостаточности рода нервных депрессий, расстройств характера и т. д., по которым мы собрали число 8,50 %.
Наконец, заикание, о котором кто-то из наших психологов вам уже говорил, занимает наше внимание в 7,5 %.

Как вы можете убедиться, у нас имеется достаточно широкий веер случаев, дабы можно было вывести некоторые обобщения о результатах, которые мы получаем благодаря техникам аудио-вокального воспитания, употребляемым в нашем Центре. Я желаю вам уточнить, что мы применяем метод профессора Томатиса, которому посвящаем себя всецело, к нашему великому удовлетворению, как то доказывают получаемые результаты.

Случай Хосе

Случай, который мы избрали, есть случай ребёнка шести лет, представляющего весьма значительные расстройства коммуникации, кои мы не сумели чётко определить ввиду огромного разнообразия выказанных симптомов. Он был приведён к нам по поводу аутизма. Скажем покамест, что речь идёт о ребёнке-психотике, историю которого я постараюсь вам кратко рассказать и которого мы именуем «случаем Хосе».

Анамнез

Хосе родился 1 октября 1966 года в Мадриде. Он есть второй сын в семье из двух детей. Мать желала девочки. Она признаётся, что была разочарована, когда ей вручили в руки хрупкого мальчика весом 2 кг 500. Ещё и поныне она не скрывает своего сожаления, что вместо Хосе у неё не было дочери. Что же до отца, пол ребёнка не имел никакого значения. Он весьма счастлив был узнать, что родился мальчик, который, к тому же, весьма был на него похож.

Беременность матери, по-видимому, прошла без значительных происшествий, кроме нескольких приступов тошноты и рвоты в первые месяцы. Хосе родился на 15 дней раньше срока: преждевременный разрыв плодного пузыря и отсутствие болей в течение приблизительно 24 часов побудили врача вызвать роды. В деле ребёнка отмечено, что при разрыве пуповины было кровотечение. Мать не знает, кричал ли ребёнок при рождении. Ничего ненормального в родильной клинике ей сообщено не было.

Прибавка веса ребёнка, видимо, была удовлетворительной. Хосе сел в нормальном возрасте. Он начал ходить около двенадцати месяцев. Задержки в речи, по словам матери, не было. Он лепетал, заговорил и строил фразы нормально. Напротив, в плане характера отмечают значительные трудности с раннего детства — гнев, крики, неустойчивость, агрессивность, в особенности по отношению к другим детям, чьего присутствия он не выносит. Все эти трудности нарастают с того момента, как начинается ходьба.

Хосе обособляется, остаётся один в углу, отказывается от всякого общения. Знаменательно отметить, что у него есть излюбленная игра — постоянно тянуть шнуры от занавесок — реминисценция, без сомнения, его внутриутробной жизни. Он не ласков, по-видимому, весьма равнодушен в отношении своего брата, который, как кажется, его не замечает, — старшего брата, который стыдится его, отказывает ему в своей привязанности, в своей защите, отказываясь защищать брата, которого, по его словам, все третируют как идиота, отсталого и ненормального.

Первое аудио-психо-фонологическое обследование

Аудио-психо-фонологическое обследование, проводимое в день первой консультации, обнаруживает огромные расстройства самоконтроля и весьма значительные расстройства в плане отношений. Мать утверждает, что её сын хорошо слышит. На самом деле при осмотре отмечают трудности слушания. Хосе постоянно трогает свои уши, любит, когда с ним говорят громко. Он не вздрагивает, когда ему кричат в уши. Ему нужно известное звуковое количество энергии, дабы вступить в общение с внешним миром. Изучение контуров самоконтроля речи позволяет констатировать весьма многочисленные недостаточности. Ребёнок не слышит себя, не слушает себя. Он не контролирует того, что́ говорит, и его речи часто несвязны.

Анализ звуков также дефектен в отношении к словесным частотам, его достигающим. Хосе не понимает того, что́ ему говорят. Он слышит, что с ним говорят, что вызовет у него ответ, но сей последний часто не имеет никакого отношения к поставленному вопросу. Подобное поведение раздражает мать, а равно её и тревожит. Она бьёт самого ребёнка, не могущего вступить в общение со своим окружением. Он отдаёт себе отчёт, что он не понят, ни в семье, ни в школе, что влечёт у него возросшую агрессивность в отношении к собеседникам.

Нельзя, стало быть, говорить у Хосе о тугоухости, но о значительных трудностях слушания и самослушания. Что до речи, помимо вербальной стереотипии, часто появляющегося психитацизма, выраженной этимологии, отмечают расстройства фонации. Все осанки выражают вибрацию и фонацию: страдают тембр и ритм. Словесный поток порою отрывист, быстр, поспешен. Ребёнок говорит громко. Голос его в некоторых случаях огрубел, пронзителен, в особенности когда он кричит. Речи его несвязны.

После изучения контуров контроля слышания и фонации мы приступили к изучению латеральности. У Хосе нет никакой опорной точки. Он амбидекстр. Он одинаково плохо действует правой и левой рукой. Движения его часто несогласованы, резки, плохо управляемы. Он не может расположить себя ни в пространстве, ни во времени. Он кажется потерянным, когда ему задают вопросы о его «завтра», «вчера», «позже».

В аффективном плане также констатируют значительную задержку, глубокие расстройства. Речь идёт об инфантильной фиксации с энурезом и онихофагией. Мать сообщает нам, что Хосе грызёт ногти на руках и ногах. В половой области — интенсивная мастурбация, обозначающая сильную материнскую привязанность.

Поведение ребёнка обнаруживает весьма великую неустойчивость, агрессивность в отношении окружения, недостаток привязанности в его окружении. Хосе не имеет никакого о себе попечения. Он грязен. Вид его небрежен. Он любит кататься по полу. Мать его не имеет никакого уважения ни к нему, ни к другим. Мать сообщает нам, что он любит играть с водой — не для того, чтобы умыться, но по причинам, кои мы можем легко вообразить. В бассейне, говорит она, он подлинно как рыба в воде. Он счастлив, чувствуется, что он там в своей среде. Глубины не пугают его, он погружается без страха, он там свободен и в своей стихии. Как только увидит реку, водоём или фонтан, ищет туда броситься, при необходимости и одетый. Как все шизоиды, Хосе любит обретать водные условия своей внутриутробной жизни. Он хотел бы вернуться в утробу матери, из которой, в сущности говоря, никогда не выходил.

Школьная неудача и психиатрическая госпитализация

Подойдём теперь к проблеме обучения. В возрасте Хосе (которому 6 лет) оно становится обязательным. Ему было 4 года, когда он впервые поступил в общинную школу. С первых же мгновений это была для него трагедия. Что́ произошло? Какое обращение он получил? Родители не ведают. Одно только верно. Состояние Хосе ухудшается. Учитель не справляется. Он более не может выражаться, ибо родители говорят в больницах. Контрольный осмотр месяц спустя приводит к диагнозу «душевнобольной». Родители в отчаянии, в смятении, они ходят от специалиста к специалисту, которые говорят о расстройствах характера и в конце концов направляют ребёнка в больницу, где Хосе подвергается психотерапии. Но состояние его не улучшается. Напротив, поведение его, по-видимому, ухудшается. Когда его водят на крыло в класс, он оттеснён в последние ряды, и никто не протягивает ему руки.

В следующем году меняют учителя. Учитель более человечный, который, по-видимому, понимает проблемы Хосе. Он подбадривает родителей, силится их успокоить, убеждает их, что Хосе таков, как и все остальные дети, и что нужно завоевать его доверие. Хосе не умеет ни читать, ни писать. Он так и не приспособился к школьной среде. Он выказывает в школе позицию противления работам учителей. Огромные трудности аффективного порядка, что грозят непрестанно его тревоге, не оставляют его вовсе доступным обучению чтению и письму. У Хосе иные заботы, чем знать, что́ есть У или О. Он не чувствует, что существует. Он не может расположить себя в своём окружении. Он потерян в этом мире, в котором не узнаёт себя, и чувствует себя отвергнутым. Что́ ему за дело знать, читать или писать? Проблема его не там, он смутно это чувствует, но взрослые сего не видят. Единственная их цель — заставить его писать знаки, кои для него не имеют никакого смысла. Когда же родители его смогут уразуметь всё это?

Программа лечения

Отец, по-видимому, преодолён событиями. Мать весьма тревожна, она сомневается в нормальности своего ребёнка. Она безоружна перед его гневами, его неустойчивостью. Она чувствует себя бессильной. Она становится невротичной и полагает, что все на неё смотрят, что на неё указывают пальцем. Она чувствует себя виновной. Она сообщает, что её собственное детство было весьма трудно, но не даёт никаких уточнений. Мы узнаем об этом лишь позже, по случаю одного контрольного посещения.

Вот, стало быть, изложен исходный итог, который мы смогли составить касательно сего ребёнка. Какое решение принять перед лицом такой клинической картины? Наше вмешательство будет состоять в том, чтобы позволить Хосе жить покойно со своим окружением. Первая связь, подлежащая восстановлению, есть, разумеется, его связь с матерью. Речь идёт, стало быть, о том, чтобы перестроить пару мать—ребёнок, то есть лечить одновременно оба элемента первой пары, чьё согласие составляет самую основу желания общаться с другим, alter ego, трамплина устремления к взрослому состоянию. Мы предлагаем матери психо-сенсорный путь под Электронным ухом для ребёнка и для неё самой. Она соглашается лечиться одновременно со своим сыном.

Отфильтрованный материнский голос и звуковое рождение

Мы начинаем тогда с сеансов отфильтрованных звуков, дабы совершить с Хосе путь, исходя из внутриутробного периода. Голос матери записывается и затем фильтруется свыше 8 000 Гц, дабы вернуть ребёнку ощущения его фетального голоса. В начале лечения устанавливается частота 6 сеансов в неделю (3 раза по 2 сеанса). Пока сын её на сеансе, мать пользуется отфильтрованной музыкой в позе расслабления.

Посмотрим теперь, как развернётся предпринятый путь. В течение первых шести сеансов Хосе выказывает яростное противление в отношении воспитательницы, им занимающейся. Он бранится, ударяет её кулаком, плюёт ей в лицо, бросает свои башмаки в опоры, бьёт её ногами, испускает пронзительные крики. Он отказывается есть в течение большей части сеансов. Начиная с 10-го, видя, что комедия его лишь его собственная, и видя, что комедия его не находит у других отклика, он разражается рыданиями и соглашается держать наушники во всё продолжение сеанса.

Поведение Хосе улучшается с этого момента. Он менее агрессивен, менее бранится, желание наносить удары исчезает. Он интересуется играми, слушая отфильтрованный материнский голос. Он собирает пазлы, поднимается, общается с другими детьми Центра. После 10 сеансов VMF (отфильтрованного материнского голоса) Хосе изменился во многом. Он стал более спокойным, почти добрым. Речь его прояснилась, хотя и осталась несвязной.

Первые успехи

Привычки его начинают исчезать. Он более не грызёт ногтей; почти нет более энуреза. Сон стал мирным. Ребёнок выказывает большую потребность спать. Ему трудно встать утром. Аппетит его уменьшается. Хосе ест меньше, чем прежде. Его вегетативная жизнь уравновешивается наконец, в перспективе улучшения.

В целом отмечают весьма удовлетворительное продвижение: поведение ребёнка глубоко изменилось. Мы перед лицом не маленького чудовища, но спокойного и разумного мальчика. Напротив, мать остаётся тревожной. Она хотела бы, чтобы всё шло быстро, ещё быстрее. Она с опасением ожидает каникул в деревне, где они обычно проведут лето. Хосе — приманка села. Другие дети подбивают его на шалости. Они побуждают его раздеваться и бегать нагим по улицам. Именно в состоянии глубокого беспокойства, стало быть, мать предполагает уехать в каникулы со своим ребёнком.

После месячного перерыва, отвечающего сим каникулам, Хосе возвращается в Мадрид. Он совершенно преображён. Каникулы прошли хорошо, без происшествий. Он был весьма спокоен. Он похудел. Аутистические симптомы его практически исчезли. Он возвращается радостным в Центр, надевает наушники сам и проводит свои сеансы в величайшем покое. Связь его с другими детьми сделалась лучше, хотя и появляется известная застенчивость. Он наблюдает за тем, что вокруг него происходит; имеется впечатление, что он размышляет. Он более говорит, и беседы его становятся более осмысленными.

Возвращение в класс также проходит при хороших условиях. Хосе по-прежнему в том же классе, учитель попросил последовать за ним и в этом году; он замечает большую устойчивость. Хосе более не нарушает порядок класса, он более спокоен, более послушен. Сначала он боялся своих успехов, но теперь обрёл доверие. Впервые Хосе удаётся писать, следуя по линейкам. Он начинает также учить таблицы умножения. Поведение его в классе изменилось, Хосе более присутствует, более добр со своими товарищами.

Именно тогда мы приступаем к тому, чтобы ввести его в лингвистическую фазу. После нескольких сеансов звукового рождения мы даём ему слышать считалочки, григорианские песнопения и некоторые маленькие слова, кои он начинает скрупулёзно повторять. Он по-прежнему ходит в Центр с удовольствием. По временам слышно, как он напевает. Он становится радостным, улыбчивым, общительным. Он ищет других детей, сохраняя однако известную застенчивость. Он ещё боится идти к другим, в страхе, без сомнения, быть отвергнутым, как это бывало с ним порою. Как бы то ни было, Хосе продвинулся. Внешний вид его более ухожен. Ребёнок более чист, более опрятен. Прежде нежели покинуть Центр, он убирает всё, что́ привёл в беспорядок, и тот, кого мы находим, более спокоен и завоевателен, почти уверен в себе. Желание общаться поистине запущено. Хосе производит впечатление, что хочет жить, говорить, быть как все.

Благоприятное развитие у матери

Отмечают в то же время благоприятное развитие у матери. Она более расслаблена, более счастлива. Она представляется менее затравленной, в Центре она более раскована, признавая, что её сын идёт на поправку. Она говорит более охотно, чувствует себя более пробуждённой, более уравновешенной. Материнское поведение, стало быть, всецело преобразилось. Её ребёнок более близок ей, он более ласков.

Регресс — семейная драма

Мы продолжаем, стало быть, программу, дабы идти далее. Однако начиная с 90-го сеанса известное беспокойство проявляется у Хосе. Снова чувствуется, что он нервозен, озабочен. Он снова начинает кричать во время сеансов. Воспитательнице нелегко заставить его повторять слова, которые он слышит через Электронное ухо. Он более не повинуется, ссорится с другими детьми; он снова становится агрессивен. Он снова принимается играть со светом, постоянно его зажигая и гася. Речь его быстро ухудшается. Навязчивые, обсессивные идеи возвращаются на поверхность. Ребёнок беспрестанно повторяет фразу, значение которой нам ускользает: «Don José y los del comedor aquí», то есть «Господин Хосе и те, что из столовой, здесь». Нам не удаётся прояснить тайну. Мать, по-видимому, не знает большего. Кто же сии лица из столовой, о которых говорит Хосе и кои, по-видимому, его тревожат, его преследуют? Что́ он желает выразить, повторяя сию фразу почти беспрестанно? Какое же событие могло вызвать подобное потрясение у этого мальчика, который начинал расцветать, открываться к внешнему миру?

Но мы бесспорно перед лицом явления регресса, которое не удаётся объяснить. Мы спрашиваем мать неоднократно, не заметила ли она чего́-либо ненормального в повседневной жизни своего сына. Она ни о чём не отдала себе отчёта. Она, однако, констатирует, что ребёнок чувствует себя хуже и что она сама вновь начинает быть беспокойной, нервной и подавленной. Тревога её возвращается, Хосе не тот более, можно сказать. Его внешний вид снова стал небрежен. Одежда его в беспорядке. Половые проблемы его возвращаются. Он снова мастурбирует, и энурез возвращается. Он проводит время, свистя в лицо своего отца, как делают некоторые аутистические дети. Возможности его внимания исчезли. Он невнимателен, не участвует более в жизни своего окружения, делает себя несчастным, замкнувшись во вселенной своего отчаяния.

Мы в полном разгроме. Во время контрольного посещения, на 125-м сеансе, мы оказываемся перед лицом матери, ужасно тревожной, нервной, отчаявшейся. Хосе возвращается в своё прежнее состояние. Она не знает, что́ делать, она в смятении. Перед таким поведением мы пытаемся прояснить проблему. Мы объясняем ей, что это обращение, этот регресс, это падение могут быть лишь следствием важного события, случившегося в аффективной жизни её сына. Тщетно ищем. Мать не кажется нам в чём-либо изменившейся, но имеется отсутствие её мужа в течение примерно месяца.

Отец в отсутствии

Отец, будучи военным, получил от своих начальников приказ пройти специальные стажировки, которые обяжут его жить в режиме интерната в мадридской казарме. Он может оттуда выходить лишь на выходные.

Дабы не оставаться одной дома, мать Хосе решила позвать к себе родителей. Поскольку она начала работать вне дома, она думает, что они смогут присматривать за детьми во время её отсутствия. Хорошо отметить, что мать Хосе по своей инициативе нашла занятие вне дома, дабы помогать содержанию хозяйства. Чувствуя себя менее тревожной, более тонизированной, вследствие сеансов отфильтрованной музыки, коими она пользовалась в предшествующие недели, она осознала свою ответственность, она решила разделить с отцом тяготы хозяйства. Здесь идёт речь о превосходном шаге, который, по-видимому, не получил поддержки семейного окружения, и в особенности бабки по материнской линии. Сия последняя соглашается приехать заниматься детьми своей дочери, но не перестаёт говорить им, что Хосе — ненормальный ребёнок, что она теряет время, желая его лечить, и проч. Мать Хосе обретает доверие. В долгой беседе, которую мы имели с ней, она даёт нам понять, что её мать весьма собственническая и весьма властная, что отчасти объясняет, почему она сообщила нам поначалу, что её детство было весьма трудно. Мы замечаем, что она не осмеливается сказать больше, но что значительные проблемы во взаимоотношениях существуют между нею и её матерью. Сия мать, по-видимому, держит дочь под своею властью. То, что она видит её взрослеющей, видит её принимающей важные решения, ей не по нраву. Стало быть, она силится её снова разрушить, дабы вновь обрести свою власть над нею. Мать Хосе, ещё недостаточно сильная, чтобы противостоять подобному поступку, рушится и снова становится маленькой девочкой под игом «Мамы́». И тут драма для Хосе, который видит, как угасает образ настоящей матери, доброй матери, начинавший выстраиваться перед ним. Все опоры снова разрушены, и ребёнок, в полном бедствии, не имея более ни за что ухватиться, обретает свою шизоидную вселенную, удаляющую его от внешнего мира.

После этого рассказа, приносящего нам некоторые разъяснения, мы просим мать, мягко объясняя ей, что́ только что́ произошло в переживании ребёнка, удалить своих родителей из дома и вновь занять своё место матери. Она, по-видимому, отлично понимает эти доводы и обещает сделать необходимое, дабы восстановить равновесие в доме. В то же время мы возобновляем разъяснения касательно программы, подлежащей соблюдению для лечения Хосе. Мы возобновляем сеансы отфильтрованного материнского голоса в фетальном слушании, дабы успокоить Хосе, принести ему то умиротворение, в котором он нуждается после такой бури.

Мы замечаем, что ребёнок печален, что одежда его небрежна, что речь его исполнена брани, грубостей. Он ведёт себя немного как ребёнок грубый, возмущённый. Он испускает крики, разрушает, бьёт, слюнявит. Сеансы под Электронным ухом снова весьма беспокойны. Хосе весьма возбуждён, наушники его более не держатся; он представляется скованным цепями, и, на этапе освобождения, он воет свою тревогу и своё бедствие.

Мать также весьма нервозна. Она чувствует себя каждый день более тревожной. Помимо того что она начинает кричать на своего сына во время сеансов, она в смятении смотрит на людей вокруг себя, пытается давать объяснения. Вместо того чтобы проходить отфильтрованные сеансы, она предпочитает оставаться в зале ожидания, заторможённая, простёртая. Она более не выносит фильтрованного зала ни сидя, ни лёжа. Она беспрестанно повторяет, что она больна.

Крушение

Она действительно больна, и в сём — узел проблемы. Мать Хосе только что отреклась перед лицом захватнического материнского образа, опустошающего. Она только что разрушила то, что́ она представляла для Хосе как обеспечение безопасности, как гармонию, как силу, как утешение. Она только что отняла у него все его опоры, всё то возведение, которое выстраивалось, дабы ребёнок наконец достиг уровня существования, позволяющего ему стать мальчиком, подобным сверстникам.

Всё должно начаться сначала, но достанет ли у матери Хосе мужества? Нет! Перед лицом этого поражения она преклоняет колено. Она просит прервать лечение по причине здоровья. У неё более нет сил бороться, она предпочитает укрыться в своей болезни, в депрессии. Силы её на исходе, она оставляет.

Мы пытаемся ей помочь и звоним ей несколько недель спустя, чтобы спросить о её новостях и предложить ей контрольное обследование в присутствии профессора Томатиса. Она с трудом соглашается, неспособная принять решение, и является на консультацию 16 февраля. Мы оказываемся тогда в присутствии женщины в полном бедствии. Она дрожит, пока мы говорим, она в отчаянии. Синдром большой депрессии очевиден. Личность подавлена. Мать Хосе охвачена паникой, она не выкарабкивается и не может более выкарабкаться. Она чувствует себя дурно, спотыкается; земля уходит из-под её ног. У неё впечатление, что все её наблюдают. Этот прилив агорафобии нарастает и принуждает её оставаться всё более дома, где она не находит более никакого покоя у тех, кто рядом с нею. Сама же ест много, дабы себя успокоить от тревоги, и довольно ощутимо пополнела. Узнаём при этом, что родители ещё живут с нею, она ещё не пожелала удалить их от своего очага. Она ссылается на состояние здоровья своего отца, который, говорят, весьма болен. Она почитает его бедным растерянным существом (и который, быть может, укрывается в болезни, дабы избегнуть власти своей жены). Она утратила вкус к жизни, к усилиям. Она устала. Она утратила смысл борьбы. Она принимает кое-какие транквилизаторы, дабы попытаться уменьшить уровень своей тревоги, но сообщает, что это не оказывает на неё никакого действия.

Что до Хосе, отсутствующего во время этой беседы, мать сообщает нам, что он укрылся в своём исходном состоянии. Все его аутистические симптомы появились вновь. Он снова жесток, неустойчив, кричит беспрестанно, более практически не выражается, речи его снова несвязны. Мать неспособна принять решение, опускает руки, довольствуется тем, что жалеет себя. Это отчаявшаяся женщина, которой доктор Мельядо предлагает медицинское лечение, кое она принимает.

Месяц спустя мать Хосе вновь приходит навестить нас в Центре, и как только она оказывается в нашем присутствии, разражается рыданиями. Она тронута тем, что чувствует себя, но не ещё восстановленной. Расслабленная и в доверии, она рассказывает нам о том, что произошло, и о своих материнских отношениях. Она вернулась к профессиональной деятельности, занимающей её с 9 ч до 14 ч 30. В эти часы её дух, занятый работой, ускользает, проблемы её стираются и отодвигаются на второй план.

Возвращаясь домой, она вновь возвращается к действительности, она снова чувствует себя неспособной принять на себя свою роль хозяйки дома. Её мать здесь, всё устроено в доме. Всё решается за неё, мать, никогда её не любившая, — старшая из двух детей. Младшая сестра имела всегда прямой доступ ко всему вниманию матери, любимая, обласканная, превозносимая. Это была самая красивая, самая молодая. Мать Хосе очень от этого страдала, она так нуждалась в нежности. Пришла война, и положение не улучшилось. Её считали той, кто может всё перенести, всё вытерпеть как в физическом, так и в аффективном плане. Годы прошли, она надеялась на роль, которую сыграет несколько лет спустя, выйдя замуж. Подлинная борьба завязалась между двумя свекровями. Все средства были употреблены, дабы помешать этому браку: это был, мол, мальчик, её не достойный, без качеств, можно было бы устроить мезальянс! Ни на миг не были упомянуты многочисленные нравственные качества этого мальчика. Впервые в своей жизни мать Хосе смогла настоять на своей воле. Был брак, и ныне она более не способна, она надолго отреклась, она вновь увидела в себе комплекс неполноценности по отношению к этой властной и цельной матери. Что до отца, единственное замечание, сделанное о нём, было: «это славный человек», что, увы, мало лестный комплимент.

Заключение — необходимость всецелого ведения дела

После этих разъяснений касательно сей семейной совокупности мы предложили матери Хосе устроить нам беседу с её собственной матерью, дабы заставить её понять нравственную ответственность. Дочь боится реакций своей матери, но в основе принимает наше предложение, предупреждая, однако, что её мать поведёт себя отрицательно, чтобы не сказать оскорбительно, в отношении членов её семьи и членов нашего Центра; она умоляет нас не принимать во внимание тех замечаний, что могли бы быть сделаны.

Два дня спустя мы имеем удивление принять посещение отца Хосе. Мы оказываемся перед лицом человека, глубоко тронутого, обеспокоенного и сознающего успехи, достигнутые Хосе, и поражённого его регрессом. Он крайне сожалеет о прерывании лечения своего сына и имеет лишь желание видеть свою стажировку оконченной, дабы самому вновь привести своего ребёнка в Центр. Он сознаёт все семейные проблемы. О тёще он молчит со значительным взглядом, и мы понимаем сами, ибо сия последняя решила прийти увидеться с нами сама. Отец Хосе — человек пассивный, избегающий всякого спора. Крики, насилие его раздражают. Это тихий человек, принимающий свою судьбу. Когда он дома, всё своё время посвящает Хосе; они много выходят и любят гулять вместе. Хосе весьма расслаблен в его компании, ведёт себя почти нормально. Куда бы он ни шёл, отец сопровождает его. Это положение отца часто раздражает мать, которой хотелось бы порою выйти одной с сыном.

Во время беседы, состоявшейся в самый вечер посещения отца, мы можем измерить, сколь до какой точки положение было трагично и драматично. Мы оказываемся перед лицом бьющей через край агрессивности, необъяснимой гордости — женщины, которая ограничивается тем, чтобы слушать саму себя говорящею, всё знающей и не имеющей чему учиться ни у кого. У неё лишь презрение к своему окружению. «Я — сила природы», — говорит она с гордостью. Без неё дочь её не смогла бы выжить в подобном положении. Зять — бедный неспособный, безумный, который надеется на исцеление своего сына. «Я никогда не видела ни малейшего улучшения у моего внука», я бы даже сказала противное, что ему всё хуже и хуже, то, что вы называете успехами, не есть улучшения, на которые мы надеемся. Этот ребёнок, в моё отсутствие, похудел. Я единственная, кто умеет его лечить. На моих глазах кормлю его я, и я хочу за двоих женщин, так что я и занимаюсь всем».

Никакой разговор не был возможен. Это был мучительный и горестный монолог, ни к чему не ведший. Она оставила нас, говоря: подтвердите и подпишите, что вы можете исцелить Хосе, и я готова на всё, но я столь уверена, что делать нечего. Хосе — Аутист, как если бы она сказала, что Хосе — Японец или Банту.

Оставление — и его наука

История заканчивается так. Мы более не видели ни Хосе, ни его родителей. Воображаем развитие положения. Мы сожалеем, что не смогли вмешаться в эту бедствующую семью.

Первые результаты убедили нас, что мы могли бы что́-то сделать в той мере, в какой мы были бы в состоянии глубоко лечить мать Хосе с её собственной матерью и в той мере, в какой бабка по материнской линии согласилась бы отпустить швартовы, удерживавшие её дочь в плену.

Здесь мы открываем обсуждение и просим каждого из нас высказать своё мнение в зависимости от собственного терапевтического опыта в отношении детей, представляющих расстройства, подобные расстройствам Хосе. Не может быть и речи о том, чтобы удалять от привязанности к своей собственной матери семейный контекст, лежащий в самой основе болезни ребёнка. Не Хосе болен, болеет мать, остающаяся под властью своей собственной матери, болеет бабка, которая, несмотря на своё кажущееся отсутствие, по-видимому, отреклась — подлинная хозяйка, подлинная супруга; это бабка по материнской линии, которая не сумела сделать из своей дочери подлинно взрослую мать. Всё семейное окружение подлежит рассмотрению при изучении сего дела, которое я представляю, дабы из вашего обсуждения возгорелся свет.

Что́ же надлежит делать перед подобным положением? Мы подумали, что хорошо было бы в первую очередь удалить ребёнка от семейной среды, являющейся причиной его несчастья, и поместить его в интернате, применяющем те же техники. В сие время психического уравновешения Хосе мы могли бы взять мать на лечение в Centro Del Lenguaje Мадрида, дабы попытаться разрешить её собственную внутреннюю проблему. Взяв голос её матери, мы могли бы заставить её совершить необходимый путь от внутриутробной жизни — к подлинному взрослому состоянию, позволяющему принять на себя свою роль матери и супруги. Покамест она от этого отказалась. Она предпочитает вновь стать маленькой девочкой при своей матери.

Тем же образом, как в нравственном плане именуют супругу её мужа и мать её детей, надлежало бы восстановить её личность, дабы дать ей довольно силы жить, довольно тонуса работать и бороться. Хорошо было бы также увидеть отца, провести с ним несколько бесед, дабы заставить его осознать его роль отца и супруга. Быть может, можно было бы также — но это гораздо более сомнительно в отношении результата — пригласить бабку по материнской линии на сеансы отфильтрованной музыки и музыкальных звуковых рождений, дабы уменьшить её эго и её состояние одержимости. Что до деда, мы предпочитаем оставить его в его кресле больного старика, ибо рискуем причинить ему более зла, нежели добра. Он укрылся в болезни, оставим его умирать с миром. Но если опишем картину конца, рядом с нею — картина начала, отблеск этого маленького Существа, имеющего право на жизнь, этого маленького Хосе, которого мы должны попытаться спасти.

Оставляю вас теперь вашим размышлениям и заранее благодарю вас за все предложения, кои вы пожелаете нам сделать, дабы попытаться развязать узел, столь нас занимающий. Ещё раз спасибо.

— Госпожа Ле Монье, Centro Del Lenguaje (Мадрид). Доклад, произнесённый на IV^e Международном конгрессе аудио-психо-фонологии, Мадрид, 1974 год.