Альфред Томатис Наследие и архивы

Новые теории слуховой физиологии — Применение Электронного уха

Доклад, произнесённый профессором Альфредом А. Томатисом на 2e Международном конгрессе аудио-психо-фонологии, состоявшемся в Париже в 1972 году. На девятнадцати страницах автор прослеживает от первого лица генезис Электронного уха (родившегося за двадцать пять лет до сего, в 1947 году, в Арсеналах Аэронавтики), переосмысляет великие этапы открытия (первый пациент-певец, диагностированный Фрёшельсом, параллелизм между профессиональною тугоухостью певцов и таковою же у рабочих, подверженных шуму, спектрографический анализ голоса Карузо по четырём тысячам фотографий, павловское обусловливание электронным переключателем, лечение заикания латерализациею, открытие этнических ушей через венецианских певцов), затем излагает новую теорию слуховой физиологии, порывающую с Гельмгольцем и Бекеши: звук проходит не по цепи слуховых косточек, но по кости sulcus tympani к лабиринтному пузырьку. Текст завершается понятием аудиогирии (специфически человеческой, в противоположность опто-окуло-цефалогирии животных) и психолингвистическим размышлением о стадиях речи у ребёнка.

Доклад профессора Альфреда А. ТОМАТИСА
2e Международный конгресс аудио-психо-фонологии
ПАРИЖ — 1972

Новые теории слуховой физиологии — Применение Электронного уха

I. — Рождение Электронного уха в Арсеналах Аэронавтики

Электронное ухо родилось двадцать пять лет тому назад, как кажется, по случайности, если предположить, что в исследовании может быть случайность. Электроникам, находящимся в зале, я напомню, что двадцать пять лет назад электроника была наукою в зародышевом состоянии. Лично я, интересуясь фонациею певцов, был в ту пору особенно озабочен тем, чтобы узнать, почему один индивид может петь скорее, чем другой. Я руководил тогда лабораториею акустической физиологии Арсеналов Аэронавтики, где имел задание выявить, вызывают ли шумы, как то утверждали американцы, повреждения слышания. Поручение, стало быть, было мне дано изучить, действительно ли подлежат рабочие, работающие на испытательных стендах, возмещению, что́, разумеется, ставило социальную проблему большой важности.

Вы все сегодня знаете, что субъект, погружённый в шум, утрачивает своё слушание и утрачивает его весьма мучительным образом, ибо в некоторый момент он всегда слышит, но более ничего не понимает. Он живёт тогда в искажённой, ужасной звуковой вселенной. Однако это не было очевидно двадцать пять лет тому назад, и говорить об аудиометрии в ту пору казалось весьма необычным. Аудиометр есть французский аппарат, разработанный в 1933 году исследовательскою группою C.N.E.T. в форме весьма громоздкого и практически непригодного для эксплуатации комплекса. Американцы возобновили эти работы во время последней войны весьма основательным образом, дабы мочь систематически выявлять повреждения у тех, кто водил шумные машины, как самолёты и проч. Моя миссия в Арсеналах Аэронавтики состояла, стало быть, в исследовании того, претерпевают ли люди, работавшие на стенде с фиксированною точкою, слуховые травмы. Я выписал тогда аудиометр из Соединённых Штатов и начал в подвале, в угольном бункере, обследовать сериями слышание служащих Арсеналов.

То, что меня особо интересовало изучать в ту пору, был параллелизм, существующий между слуховыми ущербами, констатируемыми, с одной стороны, у певцов, с которыми я сталкивался по моей специальности оториноларинголога и фониатра, и с другой — выявляемыми у рабочих Арсеналов, работавших в шуме. Казалось, конечно, a priori, что нет никакой связи между двумя явлениями. Однако проблемы, ставимые мне певцами, были таковы, что я однажды принялся обследовать слышание одного из них, который обладал исключительным по качеству голосом, но пел фальшиво. Он это знал, осознавал, делал всё, чтобы попытаться исправить сей дефект, но никогда не приходил к успеху. В свою очередь, я попытался испробовать всё, чтобы заставить его петь верно, тем более что он пришёл ко мне, обладая диагнозом большой ценности, установленным Фрёшельсом, выдающимся отоларингологом мировой известности, фониатром Венской оперы.

Имея в руках диагноз, выданный Фрёшельсом, о гортанной дистонии, я поспешил подумать также о дистонии гортани, то есть о наличии плохо натянутых связок. Логично было предположить, что связки этого певца расслаблены, ибо он не мог петь верно; не влекут ли расслабленные связки скрипки появление фальшивых звуков? Сильный этою гипотезою и терапевтическими теориями, преподанными мне учителями Факультета, я начал натягивать связки, осыпая бедного несчастного количествами продуктов, предназначенных тонизировать гортань. В ту пору существовало мало медикаментов, способных доставить это действие. Некоторые содержали мужские гормоны, другие были на основе стрихнина. Я давал тогда моему пациенту такие дозы стрихнина, что в один прекрасный день он задохнулся на сцене. Он сжал, «зашнуровал», как говорят певцы, но всё же пел фальшиво. Так что я заключил, что тянуть на связку недостаточно, чтобы заставить петь верно.

Зато, проводя обследование слышания у того же самого певца, я констатировал, что он представляет профессиональную тугоухость, подобную той, что я выявил у индивидов, подверженных шумам реакторов. Существовал, стало быть, своего рода параллелизм между этими двумя родами слышания. Я тогда спросил себя, не кончает ли певец тем, что силою пения и испускания интенсивных звуков «ломает» своё ухо. Такова была исходная гипотеза.

Иное исследование надлежало предпринять в несколько иной перспективе — той, чтобы объективным образом выявить звуковые травмы, вызванные шумом. Я в самом деле заметил, что некоторым особам, работавшим в арсеналах, выгодно было заставить меня поверить, что они поражены тугоухостью, дабы получить пенсию, и что, напротив, некоторые иные (как лётный состав) держались за сохранение своей слуховой репутации, дабы мочь продолжать пользоваться материальными преимуществами, которые им доставляла их деятельность. Силою проведения аудиометрий сериями я отдал себе отчёт, что существуют флуктуации в этом слушании порядка нескольких децибел, а порою и неких 20 децибел, что́ уже более значительно, если учесть, что децибел эволюционирует в логарифмической прогрессии. Был, стало быть, без сомнения, гиатус между оператором, каковым я был, и обследуемым субъектом. Был ли поистине обман со стороны этих различных особ? Я долго полагал, но в конце концов отдал себе отчёт, что психика вмешивается весьма интенсивно неведомо для самого индивида. Я кончил тем, что понял: лётчик, получающий очень высокий оклад, когда пилотирует свой самолёт, и рискующий получить гораздо меньшую сумму, если останется на земле, мог бессознательно увеличить своё слуховое восприятие на несколько децибел. Напротив, как только субъекты Арсеналов (хотя и неохотные в начале расследований) заметили, что рискуют получить однажды пенсию, их немедленно увидели делающими огромные усилия, чтобы более ничего не слышать.

Я был так приведён к созданию машин, позволяющих объективно определить мощность слушания каждого индивида. Это было главною целью моих исследований в течение нескольких лет. Должен сказать, что работы, предпринятые в области пения, мне много помогли довести до благополучного конца эти различные исследования. В желании быть весьма объективным в фониатрии я в самом деле ориентировался к физиологическим исследованиям, касающимся поющего голоса. Я должен также уточнить, что, прожив в среде лирического театра (мой отец пел более сорока лет в Опере), я был пропитан некоторыми понятиями пения, но они оставались, однако, весьма субъективными; вот почему я в ту пору (то есть двадцать пять лет тому назад) спрашивал себя, есть ли возможность поставить эти голоса объективно и научно на катодные трубки. Аппараты анализа, необходимые для этих изучений и ставшие сегодня обычным делом, были тогда ещё весьма редки. Первый анализатор, который я создал, представлял собою настоящий памятник, который, однако, позволил мне получить на катодной трубке характеристики доброго и дурного голоса. Хорошо поставленный голос действительно представляет иной спектр, чем непоставленный.

II. — «Воспроизводят лишь то, что́ слышат»: первая гипотеза

Второй факт мне показался очень интересным удержать. Это было следующее: всякий раз, когда субъект представлял скотому, то есть провал, на уровне некоторых частот своего слышания, обретали ту же скотому на тех же частотах в вокальном спектре. Именно тогда я подумал и выразил несколько лапидарным образом — признаюсь, — что «воспроизвести можно лишь то, что́ слышат». Это было, без сомнения, несколько смело, но должен сказать, что с тех пор мне не приходилось возвращаться к этому факту. Конечно, время от времени гармонический сноп может вырваться там и сям, но как правило ничего не происходит в спектре на уровне, где имеется слуховая недостаточность.

Думая всё время о персонале Арсеналов, который был у меня на попечении в ЛОР-плане, я был приведён к постановке себе следующего вопроса: «субъект, воспроизводящий лишь то, что́ он слышит, — возможно ли, действуя на его слышание системою фильтров, получить изменения его фонации и его самослушания?» Проблема казалась сложною для разрешения. В самом деле, двадцать пять лет тому назад работы Винера едва существовали, и понятие кибернетики, противореакции было совершенно неизвестно. Обращаясь тогда к группе электроников Société Philips, я указал им, что хочу заставить сделать фильтры с целью воздействия на слышание. Они были озадачены этим предложением и поспешили сказать мне, что это невозможно. Я не послушал, не желая оставить этого замысла. Я упорствовал в этом направлении и сделал монтажи сам. Я тогда наблюдал, что всякий раз, когда в слуховом спектре индивида я отсекал высокие частоты свыше 2000 Гц, происходило обесструктуривание голоса; он становился гораздо более белым; терял свой тембр. Сверх того, происходило нечто, делавшее, что субъект становился более утомляемым. Я заметил впоследствии, что не отсечение, по-видимому, играло, а скорее наклон, налагаемый системою фильтров.

III. — Карузо, Джильи и кривая огибающей голоса

Я тогда немедленно подумал об изучении обратного явления, то есть о поиске слышания субъекта на основе его голоса. Я попросил лаборатории добыть мне матрицы великих голосов. Так на основе пластинок Карузо, которые однако были записаны в очень шатких условиях с 1898 по 1919 год (то есть в героическую эпоху фонографа), я смог сделать 4000 фотографий голоса этого великого певца. Мне так стало возможно зафиксировать на плёнках все выдерживаемые ноты, которые я смог получить с помощью панорамического анализатора. Я тотчас отдал себе отчёт, что существовала общая кривая, кривая огибающая, осуществлённая по оптимальным точкам, появлявшимся на катодной трубке. И вот, эти кривые принялись меняться у Карузо весьма ощутимо начиная с 1901—1902 годов, так что я смог проследить весьма точно эволюцию его манеры слышать.

Для техников и специалистов, находящихся в зале, я желаю уточнить замечательный факт у Карузо: это пропорция, которая существует между основными звуками его голоса и гармоническими снопами. Даже через записи дурного качества я смог заметить в голосе Карузо гармонический сноп в 7—14 раз бо́льший, чем основной звук. Это поистине колоссально, исключительно, впрочем. В самом деле, несмотря на успехи, достигнутые с тех пор в области записи, я никогда не встречал голоса, имеющего подобное количество гармонических снопов. Иной элемент, который надо отметить, — это деградация 1909 и в особенности 1914 годов, со скотомою, выражающая в сумме трудность, какую он должен был встретить в конце своей жизни, чтобы себя слышать и аудио-контролировать.

Прежде нежели продолжать, я хотел бы дать некоторые уточнения о том, что́ разумеют под «скотомою». У субъекта, погружённого надолго в шум, существует так называемое патогномоническое, то есть специфическое, поражение. Это один из редких признаков медицины, который специфичен, и эта травма появляется, как правило, на уровне частоты 4000 Гц. Исключительно она делается на 2000 Гц, ещё более исключительно — на 6000 Гц; но на 4000 Гц совершается разрыв, своего рода V-образная щель, которая будет расширяться и кончит тем, что стеснит субъекта в его слуховой дискриминации. На исходе эта скотома на 4000 Гц может не восприниматься субъектом, ибо не необходимо слышать на этом уровне, чтобы понимать беседу. Но когда поражение распространяется, когда щель расширяется и достигает зоны 2000 Гц или ниже, понятность оказывается нарушенною, и субъект начинает плохо понимать речь. Тембр его голоса изменяется, как только есть падение на 2000 Гц; затем если достигают 1500 Гц, констатируют невозможность восстановить верность звука.

Мне выпала удача обследовать весьма великих певцов в аудио-вокальном плане, в частности Беньямино Джильи, чью гипотетическую слуховую кривую я вычертил в лаборатории по пластинкам, что́ были в моём распоряжении, и в зависимости от гармонического снопа, который он испускал. Три года спустя удача мне выпала вновь обрести, обследуя его, кривую, которую я вычертил экспериментально. Я смог затем распространить эти гипотезы на область инструментальной музыки. Я подумал в самом деле, что игра музыканта могла бы выражать его позу слушания. Работая в особенности с великими виртуозами-скрипачами, я смог констатировать наложение кривой их слышания и кривой звуков, которые они испускали с помощью своего Страдивари. Иначе говоря, по-видимому, существовало в той и другой области явление подготовки к слушанию, обусловливавшее вокальное или музыкальное выражение.

Подробность, которую я хотел бы отметить тем, кто занимается электроникою, касается эффекта противореакции: он практически мгновенен, при условии, что соблюдают некоторые правила, что распределяют, в частности, известную интенсивность на уровне послания и что развёртывают известную энергию в микрофоне. Этот опыт легко осуществить в лаборатории, и он позволяет открыть новые горизонты, причём главный элемент наблюдения — это дифференциация, существующая между двумя ушами. В самом деле, правое ухо и левое не суть два подобных датчика и дают совершенно различные противореакции. Этот опыт даёт также возможность констатировать, что как только останавливают противореакцию, исходные явления появляются вновь.

IV. — От голоса Карузо к карузианской противореакции

Я говорил вам только что, что существовали критерии доброго и дурного качества голоса. И вот, хорошо поставленный голос всегда представляет характеристики, приводящие в действие весьма выраженную разницу между гортанным вкладом (который должен быть минимальным) и резонансным явлением (которое должно быть весьма значительным). Эти характеристики соответствуют, разумеется, манере слышать, позе слушания. Так что я подумал, что, предлагая электронно субъекту манеру слышать великого певца (то есть представляющую характеристики, которые я только что описал), я даю ему одновременно, через противореакцию, возможность испускать звуки того же качества. Явление мгновенно. Если вы даёте кому-то кривую слушания типа Карузо, вы видите, как индивид немедленно преображается. Появляется общая эйфория; субъект принимает иную позу, держится прямо, дышит широко; лицо его меняется.

Я долго довольствовался сбором экспериментальных элементов, с разочарованием каждый раз, однако, видеть, как противореакция исчезает, как только я снимаю аппарат. Я не мог, однако, прилично оставить постоянно наушники на черепе субъекта, микрофон и электронный комплекс перед ним под предлогом продолжения этого исследования. Вот почему я задался вопросом, не могу ли я обусловить субъекта и поддержать этого рода влияние, которое, по-видимому, ему доставлял аппарат. Долгое время я принуждал себя использовать две машины, одну — способную воссоздать обычное слышание субъекта, другую — предназначенную воспроизвести позу слушания, которой желали достичь. У меня было в распоряжении два аппарата, два микрофона и один только наушник, разумеется. Как только субъект начинал говорить или принимался петь, я инвертировал слушание с помощью переключателя, который закрывал один канал и открывал другой. Эта система была скорее утомительною, ибо требовала присутствия особы возле субъекта, подлежащего обусловливанию, ибо сей последний был неспособен синхронизировать всё.

V. — Переключатели и павловское обусловливание

Мы натолкнулись, стало быть, на это главное неудобство до дня, когда появились переключатели (бистабильные схемы) в области электроники. Переключатели — это реле, позволяющие переходить от одного канала к другому без затруднения. Затруднение, однако, существовало в начале, ибо нужно было переходить от одного канала к другому без всякого толчка для субъекта, чтобы он не заметил чего бы то ни было. Иначе говоря, чтобы не было шока, разрыва, очень точное послание, которое посылали, должно было изменяться в структуре, но должно было сохранять ту же энергию. Такова была техническая трудность, подлежащая преодолению. Проблема была разрешена специалистами, весьма компетентными в этом деле, которые не пытались узнать, что́ происходит в физиологическом плане, и которые осуществили в точности то, что́ я у них просил.

Мы получили немедленно установление обусловливания типа павловского первого порядка. Когда субъект начинал входить в фонацию, звуковая энергия проходила через переключатель в верхний канал, и субъект испытывал тогда мгновенно иные слуховые впечатления изменением акустического снабжения. В начале эксперимента я не очень пытался узнать, почему устанавливался остаточный фактор, ни почему некоторые особы принимались петь или говорить правильно после известного числа сеансов под аппаратом. Нейрофизиологическое объяснение было, впрочем, трудно дать в ту пору, и лишь гораздо позже я смог выдвинуть основные гипотезы.

Работая, с другой стороны, над голосом нескольких актёров, я преуспел затем, действуя на правые и левые контуры контроля, выявить некоторые параметры, касающиеся механизмов разговорного голоса. И так благодаря работе в сотрудничестве с великим актёром я смог выйти на расстройства ритма типа заикания. Принимая некоторые экспериментальные движения, этот актёр принимался заикаться, когда я ставил в контур его левое ухо. Так что я задался вопросом, не имеют ли заикающиеся именно проблемы слуховой латерализации.

VI. — Заикание и слуховая латерализация

Что́ же было в точности заикание? Я не очень-то ведал, никто не ведал в ту пору. Я начал возбуждать определённым образом то и другое ухо, и я получил поразительные результаты под машиною. В самом деле, с мгновения, как создают «feed-back» справа, субъект принимается говорить нормально. Когда опыт делают с левым ухом, ритм замедляется, и появляется заикание. Я полагал, что нашёл великое средство освободить всех заикающихся земли. К счастью, я встретил впоследствии стойких заикающихся, я познал неудачи, которые позволили мне быть менее торжествующим и продолжить исследование более интенсивно.

С другой стороны, по пути мне пришлось трактовать иные аспекты исследования, в частности некоторые фонетические проблемы, которые мне поставили венецианские певцы, пришедшие ко мне не потому, что они плохо пели, но потому, что у них были некоторые расстройства произношения: они не могли произнести «ррр» кончиком языка; в самом деле, венецианец говорит «ЛЛЛ». Заменить «ЛЛЛ» на «ррр» составляло подвиг в области пения. Не зная ничего в ту пору ни в фонетике, ни в лингвистике, но имея в руках знаменитую машину, я поместил этих певцов под аппарат и, ставя себя перед ними, произнёс «ррр» кончиком языка. Они мне отвечали «ррр», так что я подумал, что они не могли прежде испускать «ррр», лишь потому, что не слышали его. Налагая им карузианское ухо, которое мне казалось в ту пору самым необычайным ухом, я им передавал неаполитанское слушание. Тогда я задался вопросом, не существуют ли этнические уши, специфические слышания каждого языка. Поскольку было неаполитанское слушание, почему не было бы французского слушания, английского слушания и проч.? И так я вышел на случай детей, испытывающих трудности языкового усвоения, в частности на уровне усвоения английского языка, который есть один из главных живых языков, преподаваемых в лицеях Франции и всего мира. Почему же некоторые дети, проходившие в остальном доброе школьное обучение, имели плохие оценки по английскому? Они не стали внезапно глупыми в отношении одного только предмета. Они были просто глухи к английскому.

VII. — Этнические уши и изучение языков

Я, стало быть, принялся за поиск английского уха. Разбирая на катодных трубках многочисленные звуковые документы, я преуспел определить полосы пропускания английского языка и специфическую кривую этой лингвальности. Говорить о «полосах пропускания» в акустике и в лингвистике было в ту пору подлинною ересью. У меня поистине было впечатление, что я проповедую в пустыне и вызываю совершенно неведомые понятия. Я заставил многих людей улыбаться; быть может, они и теперь улыбаются. Как бы то ни было, понятие «полос пропускания» в фонетическом и лингвистическом деле сегодня принято.

Когда вы помещаете ребёнка в определённое этническое слушание, вы видите немедленно, как вся его фонаторная структура меняется, вся его телесная позиция изменяется. Если обусловливание продолжается несколько месяцев, можно даже говорить о психо-морфологическом изменении. Если налагают, например, французу немецкое слышание, видят, как субъект выпрямляется, вертикализуется, принимает жёсткую позу немца. Если же, напротив, вы даёте английское ухо немцу и просите его продолжать говорить по-немецки, он на сие неспособен; он даже останавливается говорить; он вынужден, чтобы продолжить свою фразу, чтобы её помыслить, снять наушники. Я осуществил то же с китайским языком, который есть язык интонации: создают подавление, которое подавляет даже способность мыслить.

Вот, стало быть, в целом, экспериментальный путь, приведший меня к разработке техник аудио-вокального воспитания, кои применяются ныне в центрах, оснащённых Электронными ушами. Бесспорно, что нейрофизиологические механизмы, приведённые в действие, не все известны, далеко не все. Но должен ли я был ждать, чтобы знать их все, чтобы продолжить мою работу и моё терапевтическое действие? Не думаю. Что́ было важно — это облегчить всех тех, кто приходил нас видеть, и применить уже весьма удовлетворительные результаты, полученные в лаборатории. Когда я заметил, что дети, которыми я занимался, принимались лучше работать в школе, что взрослые вновь обретали вкус к жизни, что их общий тонус появлялся вновь и проч., я оказался перед дилеммою. У меня было два пути: либо продолжать единственно мою медицинскую и хирургическую профессию ЛОР, поместив исследование в шкаф до момента отставки, либо продолжать это исследование и начать лечить людей с помощью вновь разработанных техник.

VIII. — Неудачи исследования, закваска переосмысления

Бесспорно, что результаты были не все положительны. Были, разумеется, неудачи. Именно их, впрочем, всегда выставляли напоказ, никогда не упоминая сотен и тысяч удовлетворительных результатов, полученных с помощью этих техник. Я, впрочем, остаюсь убеждён, что именно неудачи двигают исследование. Они необходимы. Они динамизируют, пробуждают критику, увеличивают рассудительность, утончают суждение. Они позволяют уточнить мысль относительно некоторых данных и избегают того, чтобы заставить верить, будто всё открыто. Впрочем, открывают лишь то, что́ существует. Всё было сказано давно. Нет гениев. Есть просто несколько нервных систем, более чувствительных, чем другие, для передачи реальностей этого мира. Вот почему неудача напоминает, что смирение должно оставаться существенным качеством исследователя. Драма, как с юмором обозначил Валери, была бы в том, чтобы не иметь противоречащих. Их критики остаются закваскою всякого переосмысления, которое необходимо производить постоянно во избежание всякой неподвижности в исследовании. Неудачи мне лично много послужили. Они меня обязали продвинуть гораздо далее мои расследования об ухе, о человеческом слушании. И именно результаты этих расследований я хотел бы упомянуть сегодня в плане нейро-психо-физиологии человеческого уха.

Очевидно, что слуховая физиология много эволюционировала в течение последних лет. Долгое время полагали, что ухо задумано для того, чтобы делать отиты; затем стали склоняться над проблемою тугоухости и стремились узнать, что́ происходит в ухе. По почину фон Бекеши родились новые теории, более или менее соблазнительные, для некоторых — весьма выработанные и экспериментально хорошо подкреплённые. Иные, конечно, далеки от того, чтобы быть удовлетворительными, и если верить этому психо-физиологу, оказываются обязательно в тупике в отношении объяснения результатов, полученных новыми техниками, разработанными на основе эксперимента, исторический очерк которого я только что вам начертил.

IX. — Возобновить всю слуховую физиологию: по ту сторону Гельмгольца и Бекеши

Я сам долго оказывался в тупике, ибо то, что́ я получал под Электронным ухом, ни в чём не соответствовало теориям, выдвинутым моими собратьями и их предшественниками. Часто говорили о чудесах или о шарлатанстве, ибо не умели дать логических, рациональных объяснений констатируемым явлениям. Я часто оставался в недоумении перед поразительными реакциями некоторых пациентов, перед успехами, которые делали дети и взрослые на основе некоторых слуховых стимуляций, перед исцелениями, кои ничто, по-видимому, не оправдывало. Должно ли было продолжать, никогда не имея возможности объяснить происходящее? В начале приключения я довольствовался занесением результатов и их публикациею начиная с 1951 года. Но, оставаясь один в этом исследовании, которое никакая физиологическая теория не могла подпереть, я пришёл к тому, чтобы спросить себя в некоторый момент, действительно ли я на верном пути. Я даже кончил тем, что запер аппараты в шкаф и возобновил традиционные техники, поддерживаемые модными теориями. Однако перед посредственными результатами, получаемыми с помощью этих техник по сравнению с теми, что я получал под машиною, перед несовместимостью, существовавшею между совершаемыми успехами и приведёнными в действие физиологическими системами, я решился возобновить всё изучение функционирования уха.

Я думал давно, что человеческое слышание не отвечает вовсе механизмам, которые до сих пор упоминали, и я оставался неудовлетворён перед непоследовательными объяснениями, которые мне регулярно давали, когда я пытался идти далее в исследовании. И вот почему я возобновил всецело изучение слуховой физиологии. Я, конечно, не претендую на то, что всё нашёл. Я приношу вам сегодня плод моих размышлений и моих опытов, но приглашаю вас их продолжить и дополнить эти данные. Никогда не будет достаточно голов, чтобы думать об ухе и о его первостепенной роли в очеловечивании существа. Мы присутствуем в настоящее время при лепетах этого исследования о психофизиологии слуха, и я остаюсь убеждён, что эта область остаётся всецело подлежащею исследованию, несмотря на немногие вторжения, кои мне случилось туда совершить.

Вы знаете, что тот, кто был гигантом и кто, без сомнения, обусловил всё исследование в плане слуховой физиологии, — это Гельмгольц. Мыслитель и физик прошлого века, Гельмгольц сказал, что звук проходит в ухо через посредство барабанной перепонки, пересекает цепь слуховых косточек, чтобы направиться неведомо как ко внутреннему уху; он упоминал механизмы, подобные резонаторам, продвигателем которых он сам был. С тех пор, учитывая известность Гельмгольца, все ухищрялись доказать то, что́ он выдвинул, полагая, что он сказал истину, всю истину. Существуют, однако, несовместимости, которые рискуют сковать исследование и противоречить функционированию внутреннего уха.

Что до Бекеши, отдают себе отчёт, насколько он стеснён наличием некоторых явлений, кои не может объяснить. Он рассказывает, в частности, в своей книге Mechanisms of Hearing, насколько электроника заставила сделать успехи всю совокупность исследования, позволив реализовать аналоговые системы, но уточняет, что никогда не мог применить их полностью к слуховой физиологии.

Действительно ли есть возможность эквивалентности? Полагаю, что да, учитывая, что ухо в своём функционировании не отвечает тому, чем его обыкновенно полагают. Это причина, по которой не смогли до сих пор реализовать подлинных систем симуляции. Если бы ухо функционировало, как указывают нынешние теории, многочисленные механические явления остались бы необъяснёнными. Возьмём в пример один из них, имеющий известную важность: для звука большой интенсивности (звука в 100 дБ, что́ уже неплохо) амплитуда вибрации на уровне барабанной перепонки порядка размера молекулы водорода, то есть бесконечно малая. И вот, чтобы звук прошёл, как полагал бы Гельмгольц и как полагает Бекеши, по цепи слуховых косточек, нужно было бы, чтобы она была такого натяжения, чтобы не было дряблости между косточками. Это верно для первых двух, молоточка и наковальни, но не между наковальнею и стремечком, ибо существует огромный гиатус. Этот гиатус значителен в атомном масштабе, ибо он порядка миллиметра.

Я часто говорил об этой проблеме с физиками C.N.E.T., членом коего я являюсь, и с физиками Высшей школы телекоммуникаций, где я преподаю. Все они наталкиваются на невозможность объяснить переход без искажений. Некоторые анатомы, в частности Фумагали, изучавшие особо то, что́ касается барабанной перепонки и связок соединения косточек, ответили, что это расстояние между наковальнею и стремечком не имеет никакой важности, что низкие звуки проходят без неудобства через межкосточковое пространство и что, вероятно, высокие звуки проходят через сами связки. Очевидно, можно полагать, что это проходит везде; это вопрос веры; всё же в плане чистой физики здесь имеется чрезвычайно стесняющее, необъяснимое явление.

X. — Ухо не сделано для того, чтобы слышать

Иное необъяснимое явление, которое ещё не пришли к прояснению, — это явление костной проводимости. Что есть костная проводимость? Не очень-то знают. Её измеряют с помощью вибраторов, кои более или менее хорошо откалиброваны; едва начинают предвидеть пользу весьма чувствительных и весьма верных аппаратов. Сверх того, не следует забывать, что тональная аудиометрия привлекает чистые звуки, которые не существуют в природе. Мы прогуливаемся, стало быть, в чрезвычайно сложной и деликатной области, так что все гипотезы могут быть приняты, ибо не знают ещё, как функционирует ухо. Чтобы быть успокоенным, утверждают, что ухо есть своего рода микрофон и что в силу сего, когда посылают сигнал в ухо обследуемого субъекта, обретают с другой стороны электрический импульс, который заносят на учёные графизмы.

Но ухо не функционирует вовсе так. У уха есть психика; интеграция совершается мозгом, и субъект слышит лишь то, что́ имеет желание слышать. Мы пространно говорили вчера и этим утром об аутизме. Мы все здесь знаем, что когда аутист решает не слышать, невозможно заставить его реагировать на какой бы то ни было шум, на какую бы то ни было звуковую интенсивность. Даже с 75-миллиметровой пушкою рядом с ним он не двигается. Проблема человеческого слушания, стало быть, всецело подлежит пересмотру. С другой стороны, для тех, кто использует аудио-психо-фонологические техники, обычно констатировать, насколько ухо изменяется аудиометрически, насколько кривые преображаются.

1. — Вестибулярная функция: равновесие и вертикальность

Как же тогда работает ухо? Я полагаю, что мы оказываемся в тупике, ибо мы существенно приписываем уху слуховую функцию. И вот, ухо не сделано для того, чтобы слышать. Это нелегко заставить принять. Однако в иной области, очень близкой к области слышания, в области фониатрии, классически говорят, что гортань не сделана для того, чтобы говорить, что нет специфического органа фонации, что речь идёт здесь о вторичной адаптации. Верно, что речь идёт именно о вторичной адаптации, ибо гортань сделана для того, чтобы не глотать неправильно, язык — для глотания, челюсть — для жевания, губы — для схватывания, лёгкое — для дыхания; и всё же мы умеем подчинить всю эту совокупность функции коммуникации, вплоть до жеста речи (речь будучи жестом самим по себе). Для уха то же. Речь идёт о вторичной адаптации.

Я бы хотел, стало быть, чтобы вы постоянно держали в духе мысль, что ухо не сделано для того, чтобы слышать. У уха есть две иные функции, которые мы забыли и которые мы, однако, легко обретаем во всём филогенезе и онтогенезе. Эти две функции были, к сожалению, разделены одна от другой, ибо всегда хотели рассматривать две различные ветви в слуховом нерве: одну, соответствующую вестибулярной функции, другую — отвечающую кохлеарной функции. Обе они суть первичные и первостепенные. В действительности именно наша психика их заставила устранить из нашей памяти.

Мы будем, стало быть, последовательно подходить к вестибулярной стороне и кохлеарной стороне уха. Сие имеет первою функциею обеспечение равновесия существа. Это очевидно. Мы все это знаем, но трудность приходит от того, что взяли этот аппарат равновесия, чтобы сделать из него орудие вертикальности. Здесь огромная проблема, ибо мы ещё не готовы подойти к вертикальному положению, мы лишь в пути. Для тех, кто здесь занимается психомоторикой, им наверняка дан случай часто констатировать, насколько трудно прийти к тому, чтобы индивид держался прямо, увидеть, как у него запускаются явления латеральности, расширения, открытия, роста существа вплоть до получения вертикальности позвоночника. Позвоночный столб не сделан для того, чтобы быть стоя. Известны неприятности, которые влечёт это движение к прямоте позвоночника. Сердце недостаточно своим сердечным насосом, чтобы питать мозг, и довольно наблюдать, насколько недомогания исчезают в лежачем положении. Лёгкое же не сделано, чтобы дышать стоя.

Посмотрите, сколько существ согбенны, неспособны открыть свою грудную клетку в положении стоя, тогда как они дышали бы настолько лучше на четвереньках. Пищеварительный тракт страдает также от этой вертикальности; это сифон, который наполняется и опорожняется в горизонтальном положении; но как только человек встаёт стоя, в трубках создаются застои и вызывают брожения. Тогда начинаются пищеварительные неприятности, играющие значительную роль в общей патологии. Наконец, надо признать, что мы не вполне готовы иметь совершенно прямой позвоночник, легко подходить к вертикальности, фактору очеловечивания. Вся борьба жизни (которую символически представляет в Библии борьба Иакова) состоит именно в выпрямлении этого позвоночника, с правильным помещением таза. Это очень важная проблема, которую хорошо знают все, кто занимается кинезитерапиею.

2. — Кохлеарная функция: корковая подзарядка

Эта вестибулярная функция уха обретает в самом деле значительную важность в неврологическом плане, учитывая, что вестибулярный нерв обретается на всех уровнях позвоночника. Он касается всех передних корешков спинного мозга и имеет так миссиею контролировать через посредство лабиринта всего индивида. Существует, впрочем, несомненная связь между двумя ветвями слухового нерва — вестибулярною и кохлеарною, то есть между стороною равновесия, вертикальности и стороною восприятия, слушания. Для тех, кто имеет привычку заниматься детьми, которые не говорят (а стало быть не могут поставить себя на слушание), легко наблюдать, насколько эти дети с трудом держатся прямо. Они часто согбенны; у них спадающие плечи; они стучат пятками при ходьбе; они, без сомнения, более близки к антропоиду, чем к осуществившемуся человеку. И вот, как только их помещают под Электронное ухо, чтобы запустить язык, видят их прежде всего выпрямляющимися, принимающими прямую позу, держащимися вертикально. Есть, стало быть, нечто, что́ происходит.

Не следует забывать, что, поскольку все передние корешки спинного мозга пользуются вмешательством слухового нерва через его вестибулярную ветвь, ни одна поза в области жеста не ускользает от контроля сего нерва. Так лучше понимается вклад звука в плане моторики и телесной пластичности. Слуховой нерв играет, стало быть, важную роль в выстраивании образа тела. Это примыкает к тому факту, что когда изменяют слышание и, следовательно, фонацию индивида через посредство Электронного уха, изменяют в то же время всю его моторику и всю его позу. В аудио-вокальном явлении всё тело, стало быть, вовлечено. Имеется немедленная корреляция между испускаемым звуком и образом тела в целостности.

Подойдём теперь ко второй ветви слухового нерва — кохлеарной. Кохлеарный нерв сделан для того, чтобы слышать. Это, по крайней мере, то, чему нас учат. Я этого не думаю, что меня касается. На исходе он предназначен подзаряжать мозг электрическим потенциалом. Это гипотеза, которую я выдвинул пятнадцать лет назад, отдавая себе отчёт, что существуют изменения электроэнцефалограммы, когда посылают слуховые импульсы на височную область. Сверх того, тот факт, что все люди эйфоризируются, когда принимаются слышать в зоне высоких частот, заставлял меня думать, что здесь имеется динамизирующее действие снопа высоких. В самом деле, кохлеарный нерв обеспечивает значительную часть корковой подзарядки благодаря стимулам, которые он собирает на органе Корти в его наиболее богатой волосковыми клетками части. И вот, распределение клеток Корти на базилярной мембране не осуществлено однородно: редкие в зоне низких звуков, клетки становятся весьма многочисленны в зоне высоких. Вот почему низкие звуки увлекают тело, не подзаряжая его, тогда как высокие звуки его динамизируют, обеспечивая ему энергию.

Сверх того, тонизация голоса аудио-вокальною противореакциею заставила меня думать о явлении самозапуска, делающего, что индивид подзаряжается своим собственным голосом, как только тот богат гармоническими снопами. Это явление весьма ощутимо у певцов. Действительно, легко констатировать, что теноры или баритоны (чей регистр взывает к высокому гармоническому снопу) проявляют колоссальную энергию, тогда как басы (чувствительные к низким) часто депрессивны.

3. — Мышцы среднего уха, адаптеры импеданса

Я сам делал электроэнцефалограммы, поступая следующим образом: я наливал воду в уши субъекта, помещал две беруши, чтобы вода не вышла, и в течение двух следующих часов проводил энцефалографическое обследование. Получаемая тогда диаграмма была плоскою, отмечая несуществование корковой нагрузки. Этот опыт, впрочем, легко осуществить в лаборатории, и вы все можете его попробовать. Я, по правде сказать, не дошёл до стадии Стэнли Джонса. Сей последний сделал недавно изучения в этой области, но, по-видимому, показал себя более жестоким, чем я: в самом деле, вместо того чтобы изолировать субъектов с их двумя ушами и несколькими берушами, он погрузил их в воду полностью и при температуре тела, чтобы не было теплового обмена; ещё лучше, он поместил их в состояние агравитации с достаточным количеством воды и поместил им трубку, чтобы оставить их дышать; затем он завязал им глаза, чтобы заблокировать всю их сенсорику, затем оставил их вариться и наблюдал, что́ происходит. Он также констатировал уплощение энцефалографической кривой, но неудобство эксперимента, проведённого Стэнли Джонсом, состояло в том, что индивиды, отдавшиеся этим испытаниям (и которые были членами его лаборатории), все кончили шизофрениками в психиатрической больнице, через остановку мозговой нагрузки. Стэнли Джонс не смог их вернуть. Полагаю, что весьма жаль, что он не был осведомлён о наших техниках корковой подзарядки звуком через Электронное ухо. Полагаю, что было бы возможно реактивировать кору, зажигая корковую часть с помощью отфильтрованных звуков.

Стэнли Джонс уточняет, что для того, чтобы мозг функционировал, чтобы у него всегда был тонус, ему необходимо получать 3 миллиарда сведений в секунду четыре с половиной часа в день. Я говорил вам вчера, что подавляют много энергии существа, подавляя ухо. Я хотел бы добавить, что её устраняют также много, подавляя кожу. Мы увидим позже интимные связи, которые существуют между ухом и кожею. Как бы то ни было, опыты обнаружили, что когда устраняют слышание субъекта, приходят к подавлению от 60 до 90 % корковой стимуляции. Это вполне доказывает, что ухо не есть аппарат, имеющий своею единственною функциею слушание, и что оно есть также орган корковой подзарядки. Вот почему можно динамизировать существо с помощью звуков.

Эти звуки — каковы они? Долгое время я задавался вопросом, есть ли заряжающие звуки и разряжающие. Теперь я уверен, что они существуют. Почему они заряжающие или почему они разряжающие? Что ж, просто потому, что некоторые звуки заряжают кору и позволяют ей гиперактивацию, тогда как некоторые иные, напротив, разряжают существо от всей его витальности. Мы увидим чуть позже, каковы могут быть эти различные звуки, но пока хорошо помнить, что у нас есть психика, которая ухитряется отвращать истинные человеческие функции. Я говорил вам этим утром, что несчастье человека в том, что он умён. Прежде даже того, чтобы он мог использовать свою телесную машину и интегрировать нормально своё пережитое, он принимается строить язык в целях общения. Для сего он использует своё ухо и чаще всего блокирует свою слуховую функцию в отказе общаться, что одновременно лишает существо возможности заряжать свой мозг электрическим потенциалом.

Сейчас мы подойдём к нескольким понятиям физиологии и эмбриологии. Я напоминаю вам, что ухо обладает тремя слуховыми косточками и двумя маленькими мышцами, о которых редко говорят. Может быть, о них говорят больше теперь, но двадцать пять лет назад казалось еретическим упоминать такие наблюдения. Эти мышцы помещены здесь не зря. Это аккомодационные мышцы, которыми человеческое существо сможет играть, чтобы вступать в общение с внешним миром, чтобы вести диалог с другим. Это мышцы, которые позволяют уху не быть, как обыкновенно думают, передатчиком звуков по цепи слуховых косточек, но адаптером импеданса. Нам придётся вернуться чуть позже к этой очень важной проблеме.

XI. — Филогенез уха: от боковой линии рыбы к человеческому уху

В ожидании я хотел бы поговорить с вами кратко о фетальном ухе. Теперь известно, что плод слышит in utero. С четырёх с половиною месяцев беременности сведения проходят, но ухо закончено гораздо раньше. Оно располагается на самом архаическом уровне существа, на уровне луковицы; бульбарное ухо есть в самом деле самый архаический аппарат, какой мы имеем в нашем распоряжении; затем будет вырабатываться обоняние, затем зрение и наконец на коре или нео-коре появляется вновь слышание. Иначе говоря, слуховой нерв имеет ту характерную черту, что он самый архаический, но и самый недавний из наших сенсорных аппаратов. Существуют, стало быть, две полярности, кои мне кажется важным указать.

В филогенетическом плане вспомните, что у низших рыб существует с каждой стороны их боков «боковая линия», которая есть не что иное, как трубка. Она расположена в месте, где чешуйки, по-видимому, соединяются. Впрыскивая жидкость в эту трубку спереди назад, констатируют биение плавников в определённом направлении, со скоростью более или менее великою в зависимости от скорости истечения жидкости. Если, напротив, впрыскивают жидкость сзади вперёд, присутствуют при том же явлении, но в обратном направлении. Если останавливают струю, плавники останавливаются. И вот, было доказано, в частности современными кибернетиками, что эта боковая линия есть стимуляционный аппарат, предназначенный заряжать корковый зародыш этой рыбы благодаря гипер-возбуждению клеток, находящихся внутри этой боковой трубки.

У высшей рыбы этот аппарат исчезает, чтобы преобразоваться в головной части животного в новый аппарат, именуемый «отолитом». Сей последний есть маленький пузырёк, снабжённый волосковыми клетками, и в котором располагается маленький камешек (что́ дало ему его наименование). Благодаря движениям животного и силе тяготения этот аппарат будет заряжать кору (уже более выработанную) и доставлять тем плавникам их деятельность. Иначе говоря, чем больше движения, тем больше корковой нагрузки. Речь идёт о пуске в ход целой системы противореакций, весьма важной в плане действенности жизни.

Этот аппарат есть именно тот, который даст ухо. Но не сразу можно достичь человеческого уха. Многие переходы предстоит совершить, многие промежуточные стадии должны быть предусмотрены, из коих некоторые окажутся недейственными, в частности у некоторых рептилий. Доисторические животные, и в частности динозавры, имели характерною чертою — иметь своё ухо припаянным к позвоночному столбу. Великие млекопитающие этой эры использовали весь свой позвоночник как сенсорный аппарат слушания и подзарядки, реализующий подлинные навесы, позволявшие им получать сведения.

Для иных видов, как рептилии, констатируют, что ухо обвиделось. Чтобы мочь слышать, выйдя из воды, рептилия (как, впрочем, и плод, который собирается выйти из чрева своей матери) должна была столкнуться с процессами адаптации. Мы оказываемся тогда в присутствии важной линии рептилий, слышащих акустическим давлением всеми своими членами, стало быть, костною проводимостью, как у доисторических животных. Знаменитый пузырёк, который составит ухо, воспользуется позже, у других видов, спайкою с лопаткою. Затем на более продвинутой эволюционной стадии, у более выработанной линии (у змей и некоторых птиц), произойдёт соединение между этим пузырьком и подъязычной костью; для иных животных соединение будет осуществлено с костью черепа.

Все эти системы представляют неудобство: тогда как человек пришёл к стадии, позволяющей ему всегда слышать, у животного есть «фейдинги». Птица, например, у которой косточечная система припаяна и сделана из одной только кости, колумеллы, более ничего не слышит, как только принимается петь; охотники это очень хорошо знают, они из птиц, сидящих на ветке, всегда стреляют первою в ту, что не поёт, а затем неторопливо — в поющую птицу, ничего не слышавшую. Жвачное животное, когда жуёт, тоже не слышит того, что́ происходит снаружи, но делает достаточно шума, чтобы слышать себя самого. Явление адаптации, стало быть, установится и будет прогрессировать по мере того, как поднимаются по животной линии; так увидят, как осуществляется совершенствование уха, стремящееся устранить эту трудность.

Млекопитающие, со своей стороны, разумеется, достигли высшей адаптации, которая приближается, впрочем, к нашей. Так, обезьяны обладают гораздо более выработанною совокупностью в отношении фонации; эти животные, более развитые, чем мы в этом отношении, имеют аппарат, который функционирует лучше нашего; они обладают также слушанием, которое могло бы функционировать так же хорошо, как наше… если бы у них была мысль. Вот, стало быть, великая разница, на которой я не хотел бы сегодня останавливаться, не желая вступать в соображения философского порядка. Да будет мне лишь позволено уточнить, что не столько в анатомическом плане мы обретаемся в этом изучении, но именно в плане функции и коркового импульса, который определяет эту функцию. Что́, стало быть, представляется существенным удержать здесь — это тот факт, что у человека ни один орган не кажется уполномоченным иметь какое-либо действие в фонации, как и в слушании.

XII. — Связь мать—ребёнок и материнский голос

После этого филогенетического отступления я хотел бы вернуться к проблеме уха как средства общения или не-общения с другим через переживание первой связи, первостепенной связи — связи с матерью. Это желание общаться с матерью рождается, разумеется, in utero. Связь устанавливается тысячами способов, в контакте с маточными мембранами, через амниотическую жидкость, через посредство также и в особенности пуповины, огромного трубопровода, который принесёт ребёнку то, в чём он нуждается, — предварительно переваренную пищу, кислород, гормоны и проч. Интересно отметить, что плод сразу же отвечает на этот постоянный дар, отсылая отходы. Диалог устанавливается так в моде, который продолжится после рождения, но не должен превысить известного периода жизни, дабы не фиксировать существо в состоянии инфантильной зависимости.

Эта связь ребёнок—мать весьма важна, ибо именно чтобы её обрести, ухо будет делать тысячи усилий адаптации после рождения с целью вновь пережить звуковой дуэт, поддерживавшийся во время фетальной жизни. В момент, когда ребёнок оказывается грубо (и часто болезненно) изгнан из этой безопасной оболочки, какова есть утроба, в момент, когда он чувствует себя столь растерянным перед огромною и грозною вселенною, ему предстающею, он будет пытаться обрести свою мать всеми средствами и в особенности натягивая своё ухо к материнскому голосу.

Вспомните этот признак, о котором сообщает Тома. Андре Тома был великим врачом, учеником Дежерина (самого ученика Брока), которого мне выпала удача знать, ибо он жил очень долго; я был его учеником в Госпитале Труссо. Тома всегда показывал нам, обследуя младенца, до какой степени тот был тоничен в течение нескольких дней после рождения и как он затем впадал в полную пассивность. Это замечание нас не удивляло сверх меры, что́, впрочем, доказывало, насколько мы были невежественны. Иное замечание Тома, не менее интересное, было то, что позже именовали «признаком имени». Этот признак отмечает поразительным образом интимные, тесные связи, которые могут существовать между матерью и ребёнком. Он изучается с 4-го или 5-го дня и не может превышать 10-го. Вы берёте младенца, сажаете его (у него, впрочем, почти есть желание встать стоя); он очень хорошо сидит, проявляя великую тоничность. Если кто-то произносит его имя, ребёнок не двигается. Напротив, если мать его зовёт по имени, младенец всегда падает на сторону голоса матери. Если она помещена позади него, он падает навзничь; если она помещена слева от него, он наклоняется налево, и проч. По-видимому, имеется зов, припоминающий пережитое, прежнюю связь, известную до рождения. Я думаю, впрочем, что это замечательное наблюдение могло бы равно именоваться «признаком голоса», ибо это голос ребёнок обретает, а не специфически своё имя. Этот эксперимент может осуществиться лишь до 10-го дня жизни младенца. Затем всё гаснет. Почему же?

Исходя, стало быть, из принципа, что ухо есть элемент, определяющий динамику человека, представляется незаменимым изучить различные стадии, через которые проходит ухо с внутриутробной жизни до взрослого состояния. В течение фетального периода ухо всецело погружено в жидкость; тогда это существенно аппарат, сделанный для того, чтобы слышать в жидкостной среде. Все три этажа — внешнее ухо, среднее ухо и внутреннее — погружены в амниотическую жидкость. Передача звука, стало быть, будет происходить всецело через слои воды. С рождения, со входа в существенно воздушную среду, ухо должно будет тогда приспособиться к этому новому акустическому окружению. Оно должно будет столкнуться с теми же проблемами адаптации, что и те, кои животное из глубины ночи времён пыталось разрешить, не имея, однако, возможности так же хорошо в этом преуспеть, как человек, ибо не имея в своём распоряжении столь выработанной внутренней структуры.

Ухо, стало быть, полно жидкости в течение своей фетальной жизни. В момент рождения оно частично опорожнится от этой жидкости. Только внешний этаж наполнится воздухом. Это подробность, которую часто забывают. Среднее ухо в самом деле останется полным амниотической жидкости в течение первых десяти дней жизни; что́ делает, что столько отологов, видя слегка выпуклую барабанную перепонку, полагают, что есть отит. Нет, это не отит; это просто амниотическая жидкость, которая находится внутри среднего уха. Не следует ни в коем случае к этому прикасаться, ибо звуковая связь должна мочь продолжать осуществляться в течение нескольких дней, следующих за рождением, в ещё жидкостном модусе, напоминающем младенцу его утробное пережитое. Разрыв, разделение будут так менее грубы. Затем на 10-й день среднее ухо опорожняется, и появляется великая чёрная дыра. Ребёнок более не слышит; он утрачивает свою тоничность, ибо звуковая жидкостная связь, богатая высокими частотами, исчезает. Понадобятся затем недели и месяцы, чтобы младенец приспособил своё ухо к импедансам воздуха ввиду обретения этого материнского голоса, баюкавшего его в течение его фетального путешествия.

Кажется добрым настоять по этому случаю на том, что в языке не только семантическая сторона имеет своё значение. Есть всё то сочувствие, что́ переходит между двумя существами при некоторых обстоятельствах и в особенности когда речь идёт о связи мать—ребёнок. Ребёнок слышит то, что́ его мать думает, не следует этого забывать. Плод, стало быть, уже сенсибилизирован к голосу своей матери, к этому голосу, который он слышал, вкушал, смаковал в течение своей фетальной жизни. И если мать любит своего ребёнка, если она желает дать ему жизнь, сделать из него человеческое существо, обязательно будет общение и, позже, язык. В противном случае будет расстройство связи. Вспомните этот опыт, поставленный нацистами во время последней войны: желая произвести сверхлюдей, они впрыснули сперму самых красивых эсэсовцев самым красивым девушкам, которых они нашли. Результат был катастрофический, ибо среди младенцев насчитали 60 % глухонемых детей. Я не думаю, что эти дети были действительно глухими; они были просто глухи к общению, ибо закон любви не мог быть установлен во время беременности. Это экспериментальное оплодотворение в самом деле не могло запустить подлинной связи мать—ребёнок, существенной опоры будущего языка.

Было бы интересно знать, были ли эти дети аутистами или имели врождённые пороки. Я не думаю, что следует удержать эту последнюю гипотезу. Гипотеза отказа от слушания, отказа от общения мне кажется более правдоподобною. Этот опыт был мне сообщён одним профессором Высшей нормальной школы, чьё слушание я перевоспитал. Я пытался связаться с ним позже, чтобы получить ссылки касательно этого опыта ввиду более углублённого изучения. Не имея возможности с ним вновь связаться, я готовился оставить исследования, когда однажды оказался лицом к лицу с автором этого рассказа. Это был литовец, познавший этот опыт и сумевший избежать немцев, сообщивший в патетической книге то, что́ случилось.

Существует, стало быть, связь мать—ребёнок, устанавливающаяся с первых мгновений зачатия, которая будет продолжаться в течение всей беременности и которую ребёнок захочет обрести с самого своего рождения. Когда он рождается в жизнь людей, когда он приходит в мир, оставив свой утробный рай, младенец должен мочь немедленно обрести свою мать, дабы разделение не было пережито в драматическом модусе. Он должен мочь её коснуться, ощупать её грудь, услышать её голос и его пить, как он её касался, слышал и пил во время своей фетальной жизни. И это причина, по которой он сосредоточит всю свою энергию, чтобы приспособить своё слышание, подготовить своё ухо к слушанию и сделать из него датчик, способный обнаружить этот голос, который он знал в прежней жизни и который один имеет для него значение.

XIII. — Барьеры звука: V, VII и X черепные пары

Мы можем теперь подойти к новой функции уха, к третьей функции — той, что присуща человеческому слушанию. Здесь психологический фактор вмешается определяющим образом, и в зависимости от того, была ли первая связь принята или отвергнута, ухо сумеет открыться или закрыться для общения.

Да будет мне позволено напомнить вам, что прежде того, чтобы достичь слухового нерва, звук обязан пересечь много барьеров; барьеров, странно похожих на те, что встречают в эзотерическом мире. Некоторые из них кажутся весьма трудными для перехода; они соответствуют именно барьерам существования, с которыми каждый из нас должен столкнуться, дабы идти к подлинной жизни.

Когда звук достигает индивида, всё дело в том, чтобы знать, желает ли он или не желает его слышать, желает ли его принять или скорее отвергнуть, хочет ли он приготовить своё тело к его принятию, подготовить свою лицевую мимику ввиду слушания или скорее отказаться от общения, ищет ли он натянуть ухо или его расслабить. Имеется здесь «подготовка» к слушанию, поза связи или не-связи, какую только человеческое существо способно принять, но в которой оно может затем оказаться пленником.

Я вам напоминаю, стало быть, что иннервация лица осуществлена в ухе, в месте меата, двумя нервными ветвями:

  • 1° ветвью задней части, направленной к раковине и составленною лицевым нервом, то есть VIIe черепною парою, который иннервирует все мышцы лица, кроме поднимателя века;

  • 2° ветвью передней части, которая управляется Ve парою, иннервирующею в то же время мускулатуру челюсти в движении открытия и закрытия рта.

В слуховом канале обретают то же распределение: задняя часть зависит от царства VIIe пары, тогда как передняя часть зависит от царства Ve пары. Затем приходят к барабанной перепонке, которая есть весьма интересное место. Сзади иннервация отвечает лицевому нерву, но особенно привлекает иной нерв, очень важный, на котором я часто настаивал, — и за это извиняюсь. Это Xe пара, или блуждающий нерв, или вагальный нерв.

Прошу тех, кто занимается тем же ремеслом, что и я, хорошо это запомнить и записать золотыми буквами, ибо полагаю, что это один из существенных ключей всей совокупности. И аналитикам, ищущим решений ввиду освобождения существа, советую помнить, что барабанная перепонка иннервируется блуждающим нервом и что, следовательно, всё, что́ затронет барабанную перепонку — в особенности глагол, — будет иметь интерференции на всю парасимпатическую систему.

На уровне барабанной перепонки блуждающий нерв имеет своё единственное кожное появление; оно удваивается затем внутреннею частью барабанной перепонки благодаря дополнительным закреплениям с IXe парою, которая иннервирует Евстахиеву трубу и глотку. Xe пара иннервирует также некоторые мышцы шеи благодаря своему интимному сотрудничеству со спинальным нервом, до такой степени, что его можно назвать пневмо-спинальным или ваго-спинальным; это в действительности тот же нерв. Спинальный иннервирует боковые мышцы шеи; именно он даст у животного-человека вид побитого пса или вертикализирует существо, вызывая прямизну шеи. Впрочем, все, кто имеет привычку использовать наши техники, знают, что ребёнок, не слышащий высоких, всегда согбен. Он плохо держится. Бесполезно говорить ему постоянно «держись прямо, держись прямо», ибо он не может один исправить свою позу. Но достаточно дать ему услышать высокие под Электронным ухом, чтобы увидеть, как он немедленно выпрямляется.

Мы констатируем затем, что блуждающий нерв, чьё появление находится на уровне уха, управляет также глоткою, которая есть, не будем забывать, место, где встречается часть тревоги (слово «ангина» и слово «angor» могут быть легко сближены). Можно наблюдать, впрочем, применяя наши техники у ребёнка, не желающего войти в язык, что он часто соматизирует на уровне горла, делая ангину. Он сопротивляется сеансам, беря микроб, стафилококк или иное, как средство бегства. Многие аутистические или шизофренические дети часто делают ангину в начале курса. Надо знать, что это нормальная реакция.

Xe пара контролирует равно гортань в её моторной и чувствительной функции. Вот почему он может нам «обрезать» речь или нам её дать, передавать нам ощущение кома, поднимающегося и опускающегося. Моторная часть гортани зависит от ветви блуждающего нерва, именуемой «возвратной» (ибо она идёт задним ходом). Сия последняя представляет особенность, о которой я прошу вас подумать и которая состоит в ощутимой разнице, существующей между правым возвратным нервом и левым. Левый проходит под подключичною артериею и атакует гортань, проходя под аортою, то есть беря маршрут на 40—50 см более длинный, чем правый контур. Это увеличение пути вводит запаздывание, ибо сведение по нерву идёт медленно; оно не идёт со скоростью электрического тока; можно отметить среднее 20 м/с, 50 м/с максимум для некоторых нервов. Следует, стало быть, отметить гораздо более длинный левый путь, который вводит асимметрию, чья роль весьма важна в области латеральности.

Блуждающий нерв иннервирует равно сердце на уровне коронарных сосудов и управляет его кровоснабжением. Именно он будет давать сердцебиения, сердечные неприятности вплоть до инфаркта, то есть грудную ангину, angor pectoris. В лёгочном плане он иннервирует бронхи и будет вызывать астму, подлинное утопление, подлинное бронхиальное наводнение, напоминающее водное дыхание плода.

Xe пара, стало быть, составляет весьма важную нейронную совокупность, которая управляет многочисленными областями человеческого тела. Что́ касается правой ветви и левой, три гипотезы могут быть упомянуты:

  • 1° правый нерв следует своему пути в брюшной полости, в кишечнике, во всей нижней части параллельно с левым нервом;

  • 2° или они впадают один в другой на уровне солнечного сплетения;

  • 3° или — и я скорее склонюсь к этой последней гипотезе, которая, по-видимому, ныне есть гипотеза неврологов, в частности Дельма, — правый впадает в левый, причём сей последний становится тогда доминирующим начиная с некоторой точки. Он будет затем заканчиваться в жёлчном пузыре, иннервируя по пути селезёнку, поджелудочную железу, обе почки, кишечник в целостности (тонкий и толстый); прямую кишку и через анастомоз — половые органы.

Видно так, что блуждающий нерв иннервирует всё внутреннее существо и держит значительную роль. «Делать себе жёлчь» — это в сущности дурно играть на своём блуждающем нерве. Иначе говоря, стать хозяином звука на уровне натяжения барабанной перепонки — это стать хозяином этого нерва, который Древние назвали справедливо Vague (блуждающим), дабы вызвать в памяти «vague à l’âme» (томление души), какое он может столь легко возбудить.

Мы, стало быть, оказываемся перед сложною совокупностью, которая на пути, который предстоит совершить звуку, привлечёт Ve пару, VIIe, Xe и в конце пути, если дверь пожелает открыться, VIIIe пару, то есть слуховой нерв. Чтобы эта дверь открылась, нужно, чтобы были дополнительные натяжения, в частности на уровне барабанной перепонки. Если барабанная перепонка мало натянута, то есть очень подвижна и очень мобилизуема, лишь тревога будет выражаться. У субъектов, которые не слышат высоких, которые отказываются слышать, которые отказываются от общения и которые не умеют делать анализа на базилярной мембране, барабанная перепонка не натянута. Есть тогда слишком большое сотрясение, которое приведёт в резонанс весь путь блуждающего нерва и которое, стало быть, вызовет сжатия на уровне гортани, или сердцебиения, или пищеварительные расстройства и проч., то есть вызовет все вагальные противореакции, кои мы теперь отлично знаем.

Что́ же мы делаем с Электронным ухом, чтобы за столь малое время тревога упала, появилось состояние эйфории и желание общаться проявилось со столь великою интенсивностью? Полагаю, что мы просто позволяем барабанной перепонке натянуться таким образом, что в некоторый момент она вибрирует минимально, чтобы избежать вагального отзвука и стать тогда поистине аппаратом, передающим звуки.

XIV. — Новая теория слуховой физиологии: sulcus tympani

Но начиная с этого, как же будет передаваться звук, чтобы достичь внутреннего уха? Пойдёт ли он по цепи слуховых косточек, расположенной в среднем ухе, чтобы достичь овального окна? Я этого не думаю. И именно теперь будет уточняться новая теория слуховой физиологии, привлекающая совершенно иные пути, нежели те, что до сих пор подкрепляли гипотезы специалистов по слышанию. Это психо-физиологическая теория, которую я хотел бы здесь упомянуть, ибо человеческое ухо одно способно благодаря исключительной адаптации слышать лишь то, что́ ему угодно слышать.

Для вещей, которые нам интересно слушать, мы натягиваем ухо. И вот, натянуть ухо — это в некоторый момент сосредоточения на слушании собрать звук, проникающий в нас со всех сторон через кожу, скелет и проч., и передать его слуховому пузырьку, каковым есть костный лабиринт; там распределение совершится согласно учёной диспетчеризации, осуществляемой психикою. Полагаю, что было бы поистине полезно пересмотреть человеческую физиологию под новым углом и согласно совершенно иному подходу, нежели тот, что принят нашими современниками и их предшественниками. Человек не лягушка, которая отдёргивает свою лапку, как только её возбуждают. Это верно в известной мере и в определённых обстоятельствах. Если кладут руку на нечто очень горячее, её немедленно отдёргивают, разумеется; но часто кладут руку на некоторые вещи, не отдёргивая её при том. Существует своего рода свободная воля, делающая, что можно выбирать. В области слушания то же самое. Никто не может меня вынудить слышать и тем более слушать, если я не имею желания. И вот почему совершенно незаменимо переосмыслить психофизиологию уха, рассматривать человеческие сенсорные аппараты не как аппараты животных, но именно как антенны, спроецированные человеком, чтобы слышать или слушать, чтобы видеть или смотреть. Существует всегда упреждающая интенциональность, делающая, что мы будем или не будем использовать наши сенсорные аппараты, чтобы общаться с внешним миром.

Мы, стало быть, в той точке, чтобы спросить себя, куда проходит звук. Нынешняя хирургия глухоты (то есть тугоухости) показывает, что звук не проходит именно по цепи слуховых косточек. Доказательство этому — то, что когда практикуют трепанацию внешней части внешнего полукружного канала уха (как подсказывал Лемперт), то есть когда делают отверстие в этом канале, отверстие, которое не имеет ничего общего с тем, что́ суть круглое и овальное окна, субъект внезапно принимается слышать, что́ совершенно абсурдно по отношению к ныне принятой слуховой физиологии. С другой стороны, теория гидравлической механики (как доказал Бекеши) ещё далека от того, чтобы быть удовлетворительною, и не может оправдать результатов, получаемых хирургами тугоухости.

Что́ доказывает, что звук проходит иначе. Но как же он проходит? Чтобы попытаться дать ответ на этот вопрос, столь важный для нас, работающих единственно с помощью звуков, мне представляется необходимым возобновить в первую очередь изучение барабанной перепонки. Мы заметим прежде всего, что она имеет возможность мускулиться или демускулиться, что она может даже своею внутреннею структурою обогатиться волокнами или, напротив, легко стереться в зависимости от того, умеет или нет субъект пользоваться своею барабанною перепонкою для слушания. У некоторых особ, как страдающие отосклерозом, которые не слышат и практически более не используют своей барабанной перепонки, можно увидеть стремечко в средней камере, через мембрану барабанной перепонки, как если бы перед этою косточкою было нечто прозрачное (отметим, что две другие косточки расположены выше в полости среднего уха). Напротив, у тех, кто имеет хорошо натянутое и хорошо омышеченное ухо, нельзя ничего видеть через барабанную перепонку. Прекрасный световой конус представляется тогда, свидетельство совершенной тоничности; и в нижней части, в частности там, где врастают арочки, аркообразные волокна Фумагали, обретают барабанную перепонку очень хорошо построенную, очень хорошо структурированную.

Уточняю вам, что барабанная перепонка (или точнее тимпаническая мембрана, ибо барабанная перепонка анатомически — это отверстие, в которое мембрана врастает) входит в большую борозду, которую называют «sulcus tympani» и которая позволяет барабанной перепонке прочно прицепиться к костной стенке с помощью чрезвычайно прочных волокон. Игра будет состоять в том, чтобы мембрана была достаточно натянута, чтобы импеданс (то есть минимальное сопротивление прохождению послания) был импедансом нижележащей кости. В этот момент существует такое натяжение, что периферическая кость sulcus (которая пропускает звук с отнесением к частоте 2000 Гц) становится передатчиком звука к каменной пирамиде, в которой находится костный лабиринтный пузырёк. Сей последний сделан из чрезвычайно плотной кости, как кость нижней части среднего уха, которая её соединяет с sulcus tympani. Он оказывается подвешенным в каменной пирамиде, сделанной из лёгких трабекуляций, как если бы всё было задумано, чтобы не было никакой передачи иначе, как через внешнюю часть костного лабиринта.

Иначе говоря, всякое звуковое сведение, которое мы получаем, передаётся немедленно костною проводимостью лабиринтному пузырьку. Когда я говорю «костная проводимость», я хочу обозначить «проводимость через посредство всего скелета уха», а не цепи слуховых косточек. Сия последняя не предназначена, на мой взгляд, передавать звук, но регулировать давления жидкости, содержащейся в улитке. Она играет роль регулятора давлений, адаптера импеданса и вмешивается лишь в конце пути, чтобы дать последний поворот ключа, который определит сознательное восприятие звука и позволит передачу мозгу. Мне невозможно здесь распространяться о механизмах, запускаемых во внутреннем ухе после мембранозного лабиринта, содержащегося в костном лабиринте. Целая игра давлений вмешается и позволит более или менее тонкий анализ звукового сведения на базилярной мембране. И именно тогда стремечко и вся цепь слуховых косточек среднего уха выйдут на сцену, чтобы обеспечить или заблокировать функционирование внутреннего уха.

XV. — Специфически человеческая аудиогирия

Более углублённое изучение этой новой теории слуховой физиологии должно быть в скором времени опубликовано в книге об «écoute humaine» (человеческом слушании). Мы сможем, если пожелаете, к нему вернуться на следующем конгрессе. В ожидании я полагаю, что вы сможете благодаря гипотезам, кои только что были вам предложены, склониться над этою обширною проблемою слуховой физиологии. Эти гипотезы имеют по крайней мере заслугу мочь объяснить в широкой мере результаты, кои мы получаем под Электронным ухом, — результаты, кои никакая нынешняя теория не может оправдать. Сверх того, они не могут встретить никакого значимого возражения в физиологическом плане. Вот почему становится срочным предложить их всем тем, кто ищет в каком-то направлении.

Прежде нежели закончить, я хотел бы сказать несколько слов об аудиогирии, о которой намекалось в труде, озаглавленном «Éducation et Dyslexie». Эта аудиогирия, специфически человеческая, выявляет употребление, которое человек сделал из своего уха для общения со своим окружением с помощью языка.

Чтобы лучше понять эту существенную функцию, представляется необходимым изучить, что́ происходит у животных, и констатировать прогрессию к человеку или, скорее, мутацию на уровне человеческого существа. Чем более животное эволюционировало, тем более оно будет направляться к явлениям аккомодации. У птицы, например, констатируют, что её зрение моноокулярно, и затем понемногу у млекопитающего приходят к би-использованию. И у обезьяны би-использование совершится таким образом, что под управлением IIe пары (зрительного нерва) будет схождение и ассоциация движений глаз и головы; они поместят IIIe, IVe, VIe и XIe пары под власть IIe пары. Что означает, что животное сможет поворачивать глаза во все стороны, вверх и вниз, как пожелает, и сможет также поворачивать голову как пожелает, если желает видеть. Это максимальная стадия, какой могут достичь дети, не наделённые говорящею функциею. Покамест не называют вещей, ведут себя именно так. Живут, конечно, в зрительной вселенной, но как только вещи названы, как только появляется словесное запоминание, как только есть желание общаться, идти к другому, имеется подчинение всей этой совокупности лабиринтной функции. По-видимому, IIe пара имеет под своею зависимостью коленчатый пучок и что благодаря многочисленным анастомозам она сама всецело предаётся VIIIe паре. Известно, что так называемые «калорические» испытания через орошение водою в одно ухо доказывают действие лабиринта на зрение, появлением нистагма.

XVI. — Язык ребёнка: к молчанию

В резюме, если наблюдают прогрессию животного к человеку, констатируют, что вершина животной организации есть опто-окуло-цефалогирная, тогда как у человека она есть аудио-опто-окуло-цефалогирная, или сокращённо «аудиогирная», то есть подчинённая слышанию. По-видимому, мы, стало быть, существенно индуцируемы желанием общаться и говорить. Но если этого желания не существует, очеловечивание становится невозможным.

Полагаю, что теперь время нам расстаться. Я хотел бы, однако, сказать ещё слово о том, что́ мы упоминали этим утром в отношении Эдипа и языка. Мы кратко говорили, вы, без сомнения, помните, об этом переходе от структуры к структуре; полагаю, что психолингвистика в последующем подходе должна будет изучить в психо-физиологическом плане различные стадии языка. Первые легки; это простой лепет, затем лепетание, затем заикание. Но как только подходят к подлинному языку, начинается трудность, ибо с одними и теми же словами можно выражать разные вещи. Это важно, и я хотел бы настоять на этой точке несколько мгновений, прежде нежели расстаться.

Когда ребёнок говорит одно простое слово, это целый чрезвычайно плотный синтаксис, который он выражает сжатым образом. Мы делаем всегда, как лингвисты, основополагающую ошибку, не желая рассматривать это как язык, тогда как речь идёт о целой речи, подлежащей расшифровке. Когда ребёнок говорит «пипи», это значит «принеси мне горшок сейчас же. Я в нём нуждаюсь, иначе будет катастрофа». Это напоминает мне совершенно восхитительное детское словцо, выражавшее это: «Но нет, мама, это не катастрофа, это пипистрофа». Что ж, всё это ребёнок хочет выразить в одном этом слове; есть всё: фразировка, пунктуация, тон. Точно так же, когда он зовёт «Мама», это может означать тысячу вещей.

Этот род лингвистического телескопирования имеет место в начале жизни ребёнка, когда он начинает держаться стоя. И когда он будет делать свои первые шаги, когда он начнёт перемещаться в пространстве, фраза введётся и появится глагол. Его «я» оказывается тогда вовлечённым постоянно. В действительности это его я, я-объект, его существующее я вмешивается, ибо лишь оно одно имеет значение. Его вселенная чисто эгоцентрична. Затем мало-помалу он осознаёт, что другой существует, что другой-объект существует, и происходит своего рода децентрализация его эго. Видят, как он творит иные, кроме него, объекты; всё остальное станет рядом с ним своего рода дополнением; грамматика наконец оформится и займёт своё истинное место.

Но грамматика по существу нейронна. Трудность для лингвиста, стало быть, будет в том, чтобы рассмотреть различные этапы языка и знать, что с одним и тем же языком нервная система ребёнка 12 лет не скажет того же, что нервная система человека 30 лет, который в свою очередь не пожелает обозначить того же, что человек 50 лет. Психоанализ здесь, чтобы дать нам структуры значения каждого из терминов в зависимости от пережитого и от анализа структуры сего пережитого. И язык предельный должен быть тот, который позволит говорить без какой бы то ни было психоаналитической проекции. Полагаю, что этот язык будет тогда совсем близок к молчанию — к тому молчанию, которое я теперь постараюсь сотворить.

Источник: A. A. Tomatis, «Nouvelles théories sur la physiologie auditive — application de l’oreille électronique», доклад, произнесённый на 2e Международном конгрессе аудио-психо-фонологии, Париж 1972 (девятнадцать страниц). Оцифровка документа Кристофом Бессоном, 4 июня 2010 года. Документ из личного архива Кристофа Бессона.