Куда подевалось моё тело? Идеолого-онтологический гиатус

Сообщение, представленное на Конгрессе Французской ассоциации аудио-психо-фонологии*,* Бордо, 22 ноября 1981 года*,* д-ром Ж. Рено*.*

Куда подевалось моё тело? Идеолого-онтологический гиатус — по поводу теорий о языке и научении. Перед лицом западной науки, изгнавшей тело из вопроса о языке, автор сопоставляет ментализм Хомского, диалектический материализм советских (Сеченов, Павлов, Леонтьев, Лурия), марксистскую антропологию Морена и Пьятелли-Пальмарини и антропологию жеста Марселя Жусса, дабы прийти к аудио-психо-фонологической практике Томатиса: речь как звучащий резонирующий символ*, основанный в материнском голосе и символической функции, неустранимый ни к какому чисто генетическому или строго материалистическому изъяснению.*

Расчёт, данный телу лингвистикою

Господин Вандриес был профессором лингвистики, и именно он — как мне сказывали — говорил однажды: «Раз и навсегда более не будем говорить о задачах происхождения языка.»

По-видимому, ныне в нашей западной культуре — я подчёркиваю слово — сей принцип строго соблюдается. Мы можем доказать, что сие лежит в истоке поддержания тяжкой двусмысленности, двусмысленности, проистекающей из существования самой лингвистической науки.

Сия двусмысленность тяжка тем, что человеческие науки, по крайней мере в нашей западной системе, более действительно не интересуются происхождением языка, признавая, что задача разрешена, что разрешит её наука. Двусмысленность состоит, по нашему разумению, в том, что речь идёт лишь о простой гипотезе, неявно принимаемой как первая истина, причём гипотетический характер её никогда не ставится под вопрос: то есть не только более не вопрошают о происхождении, но допускают, что задача разрешена.

Между тем способ, коим отвечают на вопрос о происхождении разговорного языка — либо как языка врождённого, самопорождаемого человеком-животным, плодом счастливой эволюции, стало быть, языка как предмета мира, как и сам человек; либо как языка усвоенного, принятого, по меньшей мере несущего ценности трансцендентные материальному миру и делающие из человека-животного исключительное существо, — отнюдь не нейтрален и глубоко отмечает судьбу людей. Стало быть, сей вопрос должен быть принят во внимание в человеческих науках.

Сие значит, что надлежит отвергнуть двусмысленность, внушаемую наукою, которая всё же начинает вопрошать о своей конечной цели, как и о своих истоках, вопрошать также о необходимости научной этики в опасном продвижении к прогрессу. Такова будет наша установка.

Обход через иные «языки»: уклонение

Но господин профессор Вандриес выпутывался, если так можно сказать, и писал: «Существует несколько видов языка. Есть обонятельный язык и осязательный язык, зрительный язык и слуховой язык. Зрительный язык, вероятно, столь же древен, как и слуховой.»

Сие отчасти как если бы сие утверждение проложило себе путь… С тех пор психо-социолог Маклюэн хорошо показал, что диалектика язык устный — язык письменный разделяет мир.

Но должны ли мы столь легко решиться на таковое разделение? Сверх того, не будут ли писать в терминах, ясно описывающих то, что́ профессор Вандриес сделал в линии своего первого начала, оставаясь пленником сей диалектики глаза, письменного языка, и строго связанной с западным миром, разумствующим и расчленяющим, — забывая, что человек прежде всего и более всего есть существо говорящее?

Быть пленником письменного языка — сие значит быть попросту пленником и самой лингвистики, и мы надеемся показать, что то, что́ можно сказать о языке и о речи, не сводится к привнесениям самой раздроблённой лингвистики.

Но иначе, как делает то профессор Вандриес, столько языков — сие всё же отсылает к телу. И именно через своё тело человек может познать мир и другого… Центральный, следственно, вопрос для того, что́ касается языка, который равно ставит задачу происхождения.

Теории в наличии — искать тело

Биоантропология, чьи развития недавни, — по почину Э. Морена и М. Пьятелли-Пальмарини — резюмирует наиболее продвинутые тезисы наиболее сведущих в биологических и человеческих науках. Где, если не в биологии, можем мы надеяться обрести тело и способ, коим порождается язык?

Слова-ключи данных здесь ответов в труде, ставящем себе целью единство человека, легко выделить. Всё вращается вокруг задачи универсалий и поиска самоорганизующихся систем. Образец — образец генетики. Задача истоков разрешается принятием дарвинистской перспективы и вмешательства случайности — случайности сначала генетической, приведшей человека к его говорящей форме.

Всё можно резюмировать вокруг представления, которое можно описать как менталистское: «Задача знания и мысли по сущности синтаксическая.» Достаточно, стало быть, внимания науками — биологическими и человеческими — к системам функционирования человеческой психики, имеющим универсалии в основе начал функционирования человеческой психики — пресловутых «самоорганизующихся систем», в коих обреталось бы окончательное разрешение экзистенциальных и познавательных продвижений человека.

Опция Хомского: язык как врождённая универсальная структура

Существенное здесь — в образце, вдохновлённом генетикою и подсказывающем, что микрокосм микроскопических молекулярных структур диктует свои законы макрокосму — то есть телу и его существенным детерминизмам.

На плане языка сие принятие перспективы Хомского без всякой двусмысленности, то есть универсалии суть синтаксические, общие всем языкам, генетически вписанные в код универсальной глубинной структуры. Исходя из сего, поверхностные структуры, то есть различия от языка к языку, изъяснялись бы лишь различиями между разнообразными культурными средами.

Разговорный язык здесь обусловлен в отношении к синтаксису, вписанному генетически, основе языка и мысли.

Психоаналитические теории, по существу фрейдистские, интегрируются в сей образец самоорганизации человека через универсальность Эдипова комплекса, через самоорганизацию желания, в основе функционирования человеческой машины через речь, причём способ самопорождения желания, существенный двигатель человека, представляет, как кажется, тезис, который заставил оплодотвориться и подразумеваться психоанализу, — идея, чья значимость представляется нам весьма значительною.

Кратко: мы в присутствии нового прометеевского мифа, рационалистического и научно построенного биологами, социологами и психологами, убеждёнными в универсальности языка и весьма подверженными влиянию дарвинизма, марксизма, фрейдизма, методического рационализма.

Противоположная перспектива: советская лингвистика

Наше вовлечение аудио-психо-фонологов, если бы пришлось избирать, должно ли клонить нас к материалистической марксистской перспективе, развитой советскими?

В самом деле, важность и первенство разговорного языка постоянно утверждаются, тогда как на Западе речь поставлена на второй план.

Сверх того, жест, в основе мысли-языка, очевидно вновь вводит тело в функцию. Если ссылка на Пиаже часта у Леонтьева, против различий, изученных в передаче через смысл смысла, — по его словам, они существенны, но универсальные-распространённые по земному шару, есть универсальное, о коем западные биоантропологи вовсе не говорят, — о сем забывают у нас, во Франции.

Наконец, со своей стороны и весьма глубоко, я полагаю, что русский гений далеко превосходит марксистско-ленинскую идеологию… и думаю, что могу сие доказать.

Советская теория отражения — Сеченов, Павлов, Леонтьев

Сеченов: ощущение как рефлекторный акт

Леонтьев пространно цитирует Сеченова по поводу его теории психического отражения. Она представляется нам неоспоримо ценною и составляет необходимое основание, как и побуждение к нашему изысканию, уже предпринятому.

Центральная идея Сеченова в самом деле в том, что ощущение есть психическое явление в реакции с материальною действительностью. Схема рефлекторного акта здесь сохранена, и ощущение должно быть рассмотрено как явление, могущее возникнуть лишь в составе рефлекторного акта, с его двигательными последствиями, в частности.

Сеченов различает проксимальные рецепторы (то есть двигательные, организованные, контактные) и дистанционные рецепторы, как зрительные и слуховые.

Он говорит нам, что неподвижный глаз столь же слеп, как и астереогнозическая рука. Сеченов утверждает: без участия движения наши ощущения и наши восприятия не имели бы качества объективности, то есть отношения к предметам внешнего мира, что́ только и делает их психическими явлениями.

Он подчёркивает, что «все наши идеи об окружающем мире, столь сложные и столь богатые научно, основываются в конечном счёте на стихиях, доставляемых нам нашими мышцами».

Павлов: корковая структурация через сигнализацию

Сей тезис приводит к понятию мозгового анализатора у Павлова: мозг структурируется через сию концепцию функции анализаторов, образуя так подлинные функциональные системы, способные обрабатывать различных действующих агентов, различать их и синтезировать стихии в виде сигнификации сигнализации.

Лурия: центральность разговорного языка в коре

Лурия, со своей стороны, хорошо показал, как на мозговом уровне сия концепция, центральная, впрочем, относительно разговорного языка, позволяет прояснить некоторое число частных когнитивных механизмов, привлечённых в чтении, письме, речи, — механизмов ещё малозначащих и трудно сводимых.

Но в сей концепции «работа мозга, сего органа психики, ещё строго определена объективными отношениями существующих свойств внешнего мира и отражает адекватным образом сии отношения».

Опасность материалистического уклона

Здесь должно быть ясно: мы не можем принять столь абсолютного утверждения, чистого и простого применения марксистской материалистической идеологии. Здесь ускользает центральный вопрос языка — вопрос о символической способности человека, специфической, единственной и неизъяснённой доныне и которая — по нашему разумению — ускользает по своей сущности от материалистических детерминизмов, то есть от исключительного детерминизма средою.

Мы остаёмся, конечно, в сей опции по предмету.

Сближения с Томатисом: Леонтьев об ухе

Можно проиллюстрировать концепцию Сеченова следующим примером. Ощупывая предмет и следуя его очертаниям, рука воспроизводит его размеры и форму и через сигналы, идущие от её двигательного аппарата, образует его слепок в мозге. В конце развития сетчатка глаза, как кажется, в собственном смысле развёртывает сетчатку глаза, изначально наученного рукою.

Сия концепция, неоспоримо, позволяет вновь ввести тело во всей его функциональной материальности в его отношении к реальному.

Но нельзя свидетельствовать в сей концепции о динамике движения — осязание — глаз, и задача уха не полностью затронута в том, что касается нас, для привилегированного интереса сей концепции, которая отличается от Запада, погружённого в динамику зрительного оккультропизма и ментального, — например, того, что между Фрейдом и Пиаже.

Вопрос хорошо поставлен Леонтьевым: «Один из двигательных чувств есть, без сомнения, слуховой орган; ухо есть в самом деле свободное чувство, изолированное от системы праксиса, от аппарата внешних мышечных движений; сие пример самого созерцательного органа.»

Здесь можно возразить две вещи первостепенной важности:

1. Вестибулярный орган есть часть уха и участвует в равновесии тела, в поддержании положения головы в пространстве, в осанке вообще, для восприятия ритмов, и поддерживает тесные связи с мозжечками-координаторами движений конечностей;

2. Ухо контролирует фонацию как датчик — то есть через мускулатуру носоглотки, голосовых связок, дыхания оно контролирует испускание и колебание воздуха, создающего звуки через ритмо-мелодию речи, как то хорошо показал Томатис. Что́ возвращается к тому, что без уха человек не может последовательно производить звук.

Впрочем, то, что́ Леонтьев развивает пространно об ухе, составляет неоспоримо экспериментальную основу нашей аудио-фонологической практики, что́ делает, что мы можем сделать его одним из наших величайших зачинателей. Я нарочно подхватываю сей термин с достоевским отзвуком…

Тональная глухота и музыкальное ухо

В самом деле, в своей главе о «биологическом и социальном в психике человека» Леонтьев подчёркивает, что человек отличается от животного своею способностью творить сигнификацию.

Леонтьев развивает в подробности целую весьма точную и весьма научную экспериментацию о тональном ухе, характеризующем музыкальное ухо, и о тембральном ухе, характеризующем так ухо в разговорном языке.

Сие, по-видимому, означает, что для него биологическое и социальное в их отношении к психике человека проходят через всю сию задачу слухового ощущения. Анализ касается способности различать высоты звука, то есть музыкального уха.

Он показывает, что тональная глухота, то есть неспособность различать высоты звука, есть частая задача у человека. Он испытывает, как можно проанализировать сию способность уха абсолютным образом чистыми звуками и более физиологическим образом, привлекая фактор тембра, что́ привлекает всё дело восприятия фаз высот, — для некоторого числа пациентов есть овладение. Он намерен установить, со всею очевидностью, условия функционирования уха в разговорном языке.

Он доказывает научно, помещаясь в рефлексологической теории Сеченова, что под влиянием действия — то есть давая петь самому пациенту высоты, кои надо услышать и различить, — значительно улучшают способности различения его уха.

Сие основание нашей практики, которую Томатис прежде кодифицировал и в которую ввёл реальность латерализации уха.

Якобсон, Томатис и материнский голос

Наконец, надлежит напомнить, что в 1960 году вышла книга Якобсона «Звуковая основа языка», которая отправляется от основополагающей лингвистики идей Леонтьева, против различий, изученных в передаче через смысл смысла. По его словам, они существенны, но универсальные-распространённые по земному шару, есть универсальное, о коем западные биоантропологи вовсе не говорят.

Мы не можем забыть, кроме того, что именно Томатис первый предложил, в перспективе слушания, исследовать способность различать высоты и высокие частоты — способность, имеющую немалую значимость на плане общения.

Способность ныне ещё обыкновенно пренебрегаемая в клиническом обследовании, исключая нашу специфическую практику, которая показывает нам, что она значимо играет в научении материнскому языку, как и иностранным.

Наконец, всегда в отсылке к Леонтьеву, можно заметить, что он ныне установил, что вариации смысла, в испускании, как и в приёме, представляются несомыми преимуществами, существенными для общения цельного в смысле, семантико-лингвистическом, интегрируемом левым полушарием, и эмоционально-выразительной модуляции речи, интегрируемой правым полушарием.

Голос есть и для Якобсона существенный элемент, «который ставит задачу записей между вербальным кодом до предельных составляющих» — фонетических, разумеется, и центральных неврологических процессов.

Неоспоримо, Леонтьев и советские исследователи приводят нас к идее мозга, структурирующегося во взаимодействии с действительностью, в коем слуховое восприятие, касающееся тела с двигательным вовлечением, разговорная речь, опора моторики и движения играют основополагающую и определяющую роль в его структурации.

Важно заметить, что идеи Вернике о латерализации руки воссоздаются в сем утверждении.

Но Леонтьев и советские учёные не говорят, по крайней мере в нашем ведении, о голосе матери.

Материнский голос — ключ научения и латерализации

Томатис единственный обратил внимание на таинственное различие длины 2 гортанных нервов, контролирующих голосовые связки, — единственных двусторонних мышц, кои дисимметричны, причём левый длиннее правого.

Сие подразумевало бы у матери асимметричную команду связок, причём приток на правую сторону приходит позже, нежели на левую.

Равно Юссон, который не советский, но, к нашему ведению, делал работы, антенатальные, которые показывают, что более длинная половина, налево, гипертрофирует функционирование само-низового, что́ влечёт сдвиг притока, по длине, точно возмещаемый ускорением производства.

Надлежит хорошо доказать здесь его не-ортографию в ходе механизма, вызывающего научение, действие речи.

Восходящее, что приводит к его строению, стало быть гармонизации функционирования языка, тогда как полушария приобретают индивидуализироваться к новому, к функциональному опыту, доминирующая латерализация, сосредоточенная на задаче речи и левого мозгового полушария.

2 вещи являются замечательными здесь:

• важность ретроактивных моторных последствий через речь, кою Леонтьев подчеркнул;

• факт речи матери, которая регулирует доставку между таинственно диахронизованным на двигательном плане и асимметриею длины 2 гортанных нервов.

Но, возвращаясь к Леонтьеву, его заключение в главе о «биологическом и социальном в психике человека» не привело, как мы могли бы надеяться, к сим существенным вопросам касательно сухого, тела и языка…

Два массивных утверждения

Критика-материалист удаляется в главе о сухом и теле:

1. «Способности человека не содержатся виртуально в его мозге. Если мозг содержит виртуально, сие не те или иные специфически человеческие способности, но единственно способность к образованию способностей.»

2. «Именно мир приносит человеку то, что он имеет поистине человеческое. Процесс присвоения совершается в ходе развития тела и психики, отнесённый к развитию субъекта и его жизни; сии процессы определены историческими, конкретными, общественными условиями, в коих он живёт, и способом, коим он живёт форму в сих условиях.»

Да будет ясно, что, ввиду сих утверждений, они представляются нам неприемлемыми и несколько, к нашему мнению, как и левого — дабы не уступить действительности.

В самом деле, если человек поистине имеет способность творить язык и символику, речь шла бы о чём-то, что есть средство личного отношения. То есть через индивидуальную динамику, более или менее сознательную, эволюции человека, каждый человек творил бы себя из новой точки, специфической для подлинного смысла, сие диалектика реальностей социального и конкретного мира, который его приносит.

Сие особо очевидно у великих смиренных, бессмертных в борьбе, где трансцендентное привнесение в мир сделалось очевидным и не может опасть в, a priori, без какого-либо иного в мире.

Символическая функция — за пределами материализма

Также мы можем, на месте, избрать между менталистскими теориями редукционистское основание биоантропологии и рефлексологические советские теории, противоречащие абсолютной психологии.

Нам надлежит сформулировать ныне собственную теорию, зная, что мы здесь обвинены в опасности идеологии, опасающейся ложной, ибо отвращающей свои основополагающие системы от сложной действительности и в нашем присутствии, действительности, которая не может быть общею неблагородно.

Сия теория, по нашему разумению, должна:

• уважать и интегрировать частные истины, уже выделенные наукою;

• вновь открыть идею основополагающего разрыва, который остаётся в основании всякого познавательного продвижения, и оставить путь открытым к новой, лучше основанной теории;

• идти с динамикою доброго смысла, где к иной, может быть трудно лишь инстинктивно жизни открытой, проистекающей из могущества входить в любой миг.

Так, наша теория должна основываться на персоналистской концепции человека.

Мать, первобытное слияние и дар речи

Обязательная отсылка к персоне отсылает ко всей задаче личины, через которую проходят подлинные смыслы.

Человек хочет, стало быть, прежде всего быть живым, и тело резонирует на возбуждения мира. Оно более или менее совершенно подытоживается из сих возбуждений, и сие в зависимости от его личной характерной уникальной истории, и оно резонирует прежде всего на смысл голоса — истина ныне малооспоримая.

Именно мать передаёт дар речи, которая хранит привилегию первичной зачинательницы, как первая дифференциация персоны, через свои способности зачатия и слушания.

Вот мать, единственная персона, носительница Закона мира через язык данной культуры, и основополагающий характер персоны путей — сие в сем взаимодействии, чрезвычайно сложном и проблематическом, между речью женщины и ухом ребёнка, целое тело ребёнка является приёмником смыслов и творцом смысла.

Мать будет сначала посредницею отношений со средою и с Отцом. Иные и она прививают неоспоримо сию способность резонанса, что основывает персону.

Огромный вопрос, всецело связанный с предыдущим, есть затем вопрос о доступе к символической функции, основополагающему, существенному, универсальному атрибуту человеческой персоны, говорящей персоны.

Символическая функция в собственном смысле

Задача гораздо более важная для поднятия, нежели центральная мысль человека и расследования, кои представляются быть или иметь.

Как высвобождена способность структурировать способности, как сказывал нам сей русский-морской, случай идеальный генетический наш первичный. Самоорганизующая функция познания, перчатки познания на уровне говорящей мысли.

Две таковые противоречивые или хотя бы очевидные гипотезы:

• первая отрицает персоналистскую сторону индивидуального сознания, другая искусственно отделяет мысль от биологического тела, глухого к повторяющимся явлениям действительности, действующим на повторяющиеся явления действительности, действующим на сенсо-моторные способности.

Что́ есть символическая функция?

• она существенно связана с когнитивным продвижением человека, с его способностью резонанса миру;

• она есть способность извлекать произвольно сигнификацию из сложного реального, его окружающего, механизмом отождествления — подражания телом;

• она есть также сигнификация в другом и должна быть истолкована им в собственном познавательном продвижении: она отсылает к понятию человеческого сосуществования, к коалесценции субъекта и объекта, то есть она может быть оправдана лишь в феноменологической концепции познания;

• она отсылает прямо к вопрошанию познания о сущности познания, прочно основанному на психо-сенсо-моторной реакции на мир и на других, сохраняя идею основополагающей истины сего продвижения, по существу необозримой и универсальной, но проводника универсальных ценностей.

Разговорный язык представляется нам вершиною символической функции.

Критика произвольности знака

Сие подразумевает, что мы оспариваем самым решительным образом начало абсолютной произвольности языкового знака, провозглашённое де Соссюром и предметом почти религиозного верования на Западе.

Хорошо видно, что наоборот, в самом деле, символическая функция остановилась бы на оккуло-графической стороне и не распространилась бы на звук.

Иные, нежели мы, и выдающиеся лингвисты согласны в сих доводах в сем смысле.

Один из самых очевидных доказательств соссюрова начала абсолютной произвольности языкового знака — слово маме. Одно из первых слов ребёнка, обозначающее его мать, со всею очевидностью прежде всего символическое, а не произвольное.

В самом деле, есть глубокая аналогия здесь вокруг ротового жеста сосания к груди матери ребёнком, который становится в надлежащий миг носителем смысла, что есть также синтетическое продвижение, значащее, интуссусцепции желаемой, чья ценность абсолютно уникальна и неустранима во времени.

Но как в почти всех, универсальное всем культурам, оно отмечает сей основополагающий и рефлекторный переход к символу как имени.

И что слово отсылает нас к матери, что оно отмечает весьма важный этап символической функции, представляется нам основополагающим антропологическим вопросом. Сие выделяет задачу фонического символизма как исходного и основополагающего для познания.

Психиатры хорошо знают, что надлежит беспокоиться о ребёнке, который не говорит мама.

Марсель Жусс и антропология жеста

Именно Жусс в то же время выводил здесь в очевидность сей переход телесного жеста к звуку и смыслу, и совершается он, по нему, через личину.

Прежде Маклюэна он обратил своё внимание зрелищным образом на трагическое предельное, дабы прояснить механизмы речи устного стиля, народов уха, народов без письма.

Он говорил: «Бог поставил в нём то, что человек сделался лишь жестом; но он не имеет, как тем не менее юность, лишь жестов. Но его внутренняя жизнь вся натянута сими сложными сжатыми.»

Сие значит, что он возвещает Сеченова.

Нам представляется совершенно знаменательным, что религиозный, как Жусс, развивший своё учение в Сорбонне (Sorbonne), впрочем, присоединяясь к колосу ещё советскому, через начала важности двигательной стороны языка, каждый оставаясь в собственном продвижении в отношении своих озабоченностей.

К сему можно было бы прибавить, что Булгаков, великий русский философ и православный богослов, бывший профессор марксистской экономики, присоединяется к Жуссу в вопросе фонического символизма в то время, как де Соссюр выделял свой постулат.

Также сделалось известно, что украинские психологи, очевидные в нынешней эпопее, привнесли весьма твёрдые экспериментальные доводы в пользу символической стороны человеческого языка.

Наши работы в ином месте в том же смысле слушаемы на Западе.

Жусс, таким образом, представляется нам поистине единственным теоретиком языка, который позволяет обосновать даже физиологически вопрос о фоническом символизме. Как, впрочем, он начинает работы Жуве, сон, в коем утверждает, что «сон есть кинетическое глобальное беспрестанное переигрывание».

Интуссусцепция и гортанно-ротовая праксия

Жусс в самом деле показывает очевидным образом, как совершается сей капитальный переход от оккуло-мануальных праксий, основы человеческого жеста и мимизма — миметизма взаимодействий с реальным миром — к курикулярным гортанно-ротовым праксиям.

Для него разговорный язык есть выражение существа всецело, через «интуссусцепцию» телесных мануальных жестов.

«Интуссусцепция», будучи неологизмом его изобретения, что есть равнозначное интериоризации действия в советских теориях, основной механизм, можно было бы сказать, символической функции.

Зрительная-телесная праксия новая стала бы так через перенос курикулярною гортанно-ротовою праксиею.

Жусс говорит о неудержимой склонности: вся задача в сем переходе озвученном через ухо, тайне познавательной способности человека, источника его свободы.

Для Жусса, стало быть, «нюансы суть в истоке языка»: нюансы, чьё слово будет обязано своим происхождением слову мать.

Ритм и фонемы: схождение с Якобсоном

Сии соображения о энергетических ритмах, ритмо-мелодизме, ритмо-семантизме совершенно знаменательны для важности различений параметров звуков устного языка в интеграции смысла на уровне нервной системы, возвещая и здесь недавнюю работу Якобсона.

Он показывает, как согласная, отличаемая от жеста в звуке, тогда как гласная универсальна и в конечном счёте оформляет ритмо-мелодию через интенсивность-длительность.

Он также ставит задачу языков с тоном, опирающихся на гласную, — общую озабоченность с Леонтьевым и богатую нейрофизиологическими наблюдениями, ныне совершенно знаменательными.

Жусс подчёркивает важность гортанного дыхания, стало быть дыхания, оттискивающего, усиливающего билатерализацию телесного жеста разговорного языка, воспроизведённого в письме.

В сем отношении и тогда как ныне Фуко и некоторые лингвисты, сторонники прямого доступа глазом к сигнификациям (возвращает весь язык глаза к Вандриесу), казались хотеть вновь сделать модным китайскую идеограмму, Жусс вдохновил столь прекрасный диссертационный труд Чжана Чэн-Мина в 1937 году об «Китайском письме и человеческом жесте».

Речь идёт о блестящем изучении архаических идеограмм, датируемых менее 1400 годов до Рождества Христова. Оно показывает, что сии иероглифы суть не что иное, как перенос сначала жестов и затем фонетических различений. Современные идеографические иероглифы суть в конечном счёте лишь искажение архаических оригиналов произвольною стилизациею… Высшая попытка грамотея отвратить познание в свою пользу… Центральное явление всей задачи письменного.

Жусс создал слово алгеброз, дабы говорить о современных языках, языках стран письма, весьма отдалённых от изначальной непосредственности жестового-устного языка.

Для Жусса «слова суть мёртвые осколки живой жестовой совокупности, того, что́ он именует пропозициональным жестом».

Пропозициональный жест

Пропозициональный жест — сие живой синтетизм человека перед природою, как у свободного ребёнка пред живым миром.

Один конкретный пример нам достанет, чтобы навести на мысль, о чём идёт речь, и показать то, что́ могло бы соответствовать изначальному символическому языку, основополагающему этапу человека в ребёнке:

По-французски обозначают человека, который косит, фразою: «il fauche avec sa faux» (косит косою). Здесь мало соотношения между означающим и означаемым. Можно удержать лишь смутную аналогию в жесте сметания, вызываемом fauch…

По-русски та же фраза сказалась бы косит косой, подлинный пропозициональный жест, сосредоточенный на повторении звука, весьма наводящий на мысль о косе, без излишних ухищрений, выражение, непосредственно вызывающее пережитый жест и повторяющееся взаимодействие с травою, кою надлежит срубить.

Те, кто не понял, должны во что бы то ни стало научиться косить…

Со своей стороны, страшная фраза Жусса «графема даёт смерть, дыхание даёт жизнь» резко напомнила мне, что я писал — писал, дабы мочь говорить вам о Марселе Жуссе…

Заключение — речь как звучащий резонирующий символ

Так, по-видимому, пришло время для заключения:

• Капитально вопрошать об истоках языка, и мы полагаем, что доказали, что способ, коим отвечают на сей вопрос, отнюдь не нейтрален в повседневной практике наук о человеке, от педагогики до психологии и терапии.

• Нет языков — есть разговорный язык, который вовлекает всё тело, который вовлекает Бытие-в-мире говорящего субъекта через слуховое ощущение.

• Речь основополагающа для человека, она есть высший символ живого человека, звучащий символ, развёртывающийся во времени.

• Символ означенный, речь есть носительница аффективной и семантической модуляции, обеих, по-разному вписывающихся на уровне мозговых полушарий, связанных в её прохождении.

• Своим ритмо-семантизмом, сочуственным со звуком, который несёт смысл, всем смыслом такой женщины или такого мужчины, речь через свои звуковые различения приглашает нас к другому, приглашает к резонансу.

• И своею личною историею того, кто говорит — то есть со способом, коим он смог индивидуализироваться из первобытного слияния с матерью и из превратностей личного приключения (постоянное искушение чувствовать себя жертвою или сделать другого жертвою), — она резонирует со своим способом удерживать некоторую истину о мире и о других; познание, которое отсылает к способу, коим каждый мужчина или женщина смогли двигательно интегрировать окружающую действительность, от коей он не может быть всецело искусственно отделён.

Сие приглашение к резонансу есть всё неотделимое в действительности, оно представляет смысл, сигнификацию абсолютно уникальную в космосе, которая эволюционирует во времени, определяемая в каждый миг временным путём говорящей персоны от её рождения до её смерти. Выраженная или потаённая речь есть постоянный звучащий символ говорящей персоны и должна быть истолкована как таковой.

Единство человека может осуществиться лишь вокруг речи, как и символической функции, то есть уникальной и неповторяемой тождественно возможности творить смысл через звук, чьё происхождение отсылает прежде всего к тайне человеческого сознания и трансцендентных миру материальному ценностей, кои она пересекает.

— Д^р Ж. Рено, сообщение на Конгрессе Французской ассоциации аудио-психо-фонологии, Бордо, 22 ноября 1981 года.