Язык

Введение

Рассматривать клиническое обследование языка — значит рассматривать его как существующую сущность, клинически наблюдаемую. Ныне не в обыкновении вставлять его в оценку, которую врач имеет обычай практиковать. Однако нам кажется добрым подчеркнуть, что если язык был некогда предметом исследований, осуществляемых главным образом лингвистами и фонологами, то за несколько последних десятилетий он обрёл несомненный медицинский расцвет.

Огромный толчок, данный БРОКА едва ли век назад, пробуждение психологии, психо-аналитический монолог — всё, кажется, напомнило клиницисту, что языку есть что́ сказать. Без сомнения, мы ещё не пришли к тому, чтобы распознать, с какою проницательною интуицией АВИЦЕННА сумел поставить, в своего рода развёртывании по трём иерархически развитым створкам, слово на первое место, траву на второе и нож на последнее. Мы, однако, вправе заметить там первичное место, данное глаголу, терапевтическая сила коего не может ускользнуть от практика, который знает его действенную ценность.

Язык должен отныне позволить клиницисту, принося ему многочисленные и ценные указания, извлекать заключения об употреблении, какое субъект умеет делать из предлагаемых ему возможностей.

Посмотрим теперь, что́ может быть язык. Как правило, его рассматривают как орудие общения.

Мы предпочли бы, со своей стороны, рассматривать его как выражение, как продолжение жеста, целью коего является информировать. Он подобен секреции, которая истекает из нашего тела. Так что сия секреция имеет анализируемые характеристики и, что лучше, измеримые во всей своей полноте. Благодаря нынешним техникам различные элементы лингвистической цепочки могут быть легко собраны и опознаны.

Существует два способа удостовериться в действительной ценности сущности, к которой хотят подойти в её различных составляющих: тот, что состоит в опоре на данные, открываемые нам патологиею, и тот, что позволяет провести инвентаризацию элементов, способных обойти нормальность. На деле нам представляется весьма трудным, даже невозможным выработать сразу некий подход к нормальной или патологической лингвистической структуре (с клинической точки зрения, разумеется), не обращаясь одновременно к обоим сим источникам сведений. Действительно, всякое погружение в ту или иную область приносит материалы, полезные для каждой из них.

Язык, следовательно, есть то, что исходит из индивида, когда он хочет начать выражать себя, овнешнять себя, общаться, информировать. Сие предполагает, очевидно, чтобы у него было что́ сказать, чтобы он умел выражать себя, чтобы он желал овнешнять себя, чтобы он желал общаться, чтобы он принимал информировать. Сколько условий, вызываемых таковым решением!

Когда испускаемый язык доставляет нам свой материал, мы можем, если сочтём то уместным, изучить его собственную ценность, то есть развитие речи, и распознать в нём изъяны логической структуры. Речь идёт тогда гораздо более об анализе развёртывания эксплицированной мысли, нежели об открытии собственно лингвистического материала. Это значит подходить к языку с психиатрическим опытом с целью увидеть, как возникают непоследовательности рассуждения.

Язык, как мы хотели бы его изучать, учитывая, разумеется, сей параметр, должен доставить нам немало иных элементов, в общем слишком оставленных. Главные из них образуют исследовательскую сетку, имеющую целью определить интенсивность, качество, ритм — все характеристики, определяющие словесный поток. На ступени выше, в некотором роде, будет полезно изучить способ употреблять сие исключительное приобретение.

Дабы лучше определить нормальные механизмы языка, мы полагаем полезным сослаться на случай, отвечающий самым благоприятным условиям хорошо структурированного языка, испускаемого субъектом, владеющим своею речью и способным пользоваться ею для освобождения и вербализации своей мысли, согласно своему желанию, по произволу следовательно. Сей субъект обладает языком прямым, тембрированным, модулированным, богатым внеязыковыми, избыточными элементами.

Что́ разумеется под прямым, тембрированным, модулированным голосом? Прямой голос есть тот, что испускается субъектом, латерализованным вправо, и особо хорошо латерализованным. Нужно действительно, чтобы быть добрым говорящим, отвечать сему условию. Нужно равным образом, чтобы к сему качеству была присоединена возможность слышать известным образом и, лучше того, слышать самого себя вполне определённым образом.

Прежде чем продвигаться в наших описаниях, нам представляется необходимым открыть здесь большую экспериментальную скобку, дабы не поставить непосвящённого перед многочисленными утверждениями, которые рисковали бы оттолкнуть его. Уточним прежде всего, что при голосовом звукоизвлечении, употребляемом с информационною целью, излучатель, в данном случае говорящий, оказывается пилотом своего языка (1); в силу сего все проблемы пилотирования возлагаются на него. Он становится первым слушателем того, что должен сказать, но слушателем внимательным и исправительным всех параметров, задействованных в языковом звукоизвлечении.

Благодаря само-слушанию своего собственного языка говорящий осуществляет, сам того не зная, один из наиболее остроумных монтажей, выявленных кибернетикою. Помнят, что сия наука управления постулирует, что всякий направленный, повелеваемый или удалённо повелеваемый акт требует, чтобы было введено в его круг ретроактивное дополнение, действующее в обратном направлении, дабы обеспечить отношение между тем, чем может быть осуществлённый акт, и побудившим его намерением. Сей контрольный возврат требует элемента, именуемого датчиком, сила схватывания коего, связанная со способностью анализа, играет на намеренном процессе. Сей последний обыкновенно именуется «входом»; совершённый акт будет предметом «выхода». Не погружаясь в технические, даже философские соображения, которые всегда возбуждают таковые монтажи, мы можем считать в настоящем случае, что выход есть сам язык и что вход отвечает решению излить мысль или вербализовать вещь, подлежащую сказанию; ухо есть контрольный датчик, дающий сознанию отчёт о различных параметрах, свойственных акту говорения.

Сверх того оказывается, что оба уха не имеют одной и той же функции. Действительно, одно обеспечивает более короткий, а через сие самое и более быстрый, следовательно более действенный путь возврата. Правое обладает привилегией быть сим направляющим ухом (2), которое держит язык под своим жезлом. Причины, определяющие сие предпочтение, ныне трудно уточнить, хотя мы и склонны привлекать игру двух блуждающих нервов, столь вовлечённых в язык и столь асимметричных в своём распределении уже с появления возвратных нервов, различия путей коих помнят.

Не желая дольше распространяться о ценности обоих ушей, которые особо различает выбор для контроля над фонациею, и оставляя наши объяснения на уровне рабочей гипотезы, мы должны рассматривать сам факт. Он здесь, налагающий себя своим существованием. Правое ухо, поставленное в действие как датчик, позволяет разработку аудио-вокальных противореакций высоко специфической действенности, кои никоим образом не могут встретиться с противоположной стороны, то есть на левом ухе.

Сверх того приведение в действие сей лингвистической контрольной структуры быстро влечёт однородную правую латерализацию. Известно ныне измерять коэффициент слуховой латеральности, оценивая в децибелах преобладание слушания при «прицеливании» звуков, точно так же как сие можно делать в плане зрения. В сём последнем случае, когда цель является нам и мы должны принять её как точку прицеливания, один глаз устраняется, оставляя весь контроль другому. Сей последний играет тогда роль ведущего глаза, то есть глаза-датчика, обеспечивающего управление нашим положением по отношению к цели, которая остаётся неподвижною, неизменною при нашей расстановке. То, что мы прицеливаем, — это мы по отношению к подлежащему достижению предмету. Доказательство в том, что если бы цель была зеркалом, мы встретили бы в нём свой глаз. Ухо делает то же; оно позиционирует нас по отношению к языку, оно позволяет нам встретить себя при нашей собственной речи, которая в своей существенной форме может быть лишь отражением, лишь зеркалом того, чего мы притязаем достигнуть.

Как можно постигнуть сей особый выбор для одной стороны и как можно допустить таковую дифференциацию? По причинам, которые мы не можем здесь упомянуть за неимением места, мы были приведены допустить несколько лет назад, что язык видит свой генезис in utero, как если бы желание общения было уже даровано эмбриону (3), — всё нам позволяет думать ныне, что устанавливается в матке закон любви мать—плод, обратность коего плод—мать будет обусловливать впоследствии значительную часть наших аналитических фиксаций. Не распространяясь долее о том, что́ мы смогли подтвердить относительно звуковой (и, без сомнения, словесной) передачи от матери к ребёнку, мы можем сказать, что устанавливается in utero двустороннее желание общения, которое будет лишь возрастать после рождения.

Ребёнок, рождённый, по видимости симметричным, поскольку наделён двумя ушами, двумя глазами, двумя ртами (помнят о срединном шве), является на деле асимметричным на уровне своих двух полугортаней, которые принимают неодновременные атаки двух возвратных нервов. Так сия асимметрия — звуковая и отвечает, впрочем, по существу висцеральной асимметрии, а не корковой асимметрии.

Ребёнок вскоре заговорит с матерью, и из речи, обращённой к ней, асимметричной и удвоенной, поскольку играющей с обеих сторон, исторгнутся слова, какие всякий младенец умеет испускать: мама, папа, пи-пи, по-по, бай-бай. После сего подлинного пения к матери появится социальный язык, который опрётся на желание общаться с другим, с тем чужим, каковой есть отец, констелляция близкая и далёкая одновременно, давящая и обжигающая. Если всё проходит благополучно, контроль сего языка совершится с помощью прицеливания быстрого, точного и действенного (после некоторых колебаний, разумеется) кратчайшим кругом, то есть правым. Так язык, обращённый к отцу, контролируется с правой стороны, выявляя столь общепринято встречаемую символическую триаду Слова, Правой стороны и Отца.

Желание общаться может не родиться, если мать отвергает ребёнка; в силу сего язык не приходит к выработке. Если, напротив, отношение совершается нормально с матерью, но оказывается затруднённым с отцом, контакт устанавливается с огромным расстоянием, которое будет призывать левую позу. В сих условиях левое ухо, рот и гортань становятся проводниками круга, вводящего значительные времена латентности. Сие длинное и сложное прохождение позволяет, конечно, отдалить образ отца, но делает затруднительным пилотирование словесного потока. Наконец, если отец невозможно встретить по какой-либо причине, ребёнок не может латерализоваться, то есть никакой круг не становится преобладающим. Сия нелатерализация влечёт ipso facto невозможность локализоваться в пространстве, как и во времени. Что до языка, он остаётся закреплённым на стадии того, что было создано в обращении к матери, и из лепета, первого пения, разработанного для неё, рождается заикание, хроническая форма сего предшествующего этапа общения.

Так язык устанавливается, начиная с латеральности. Сверх того, он напрямую связан с характеристиками своего слухового контролёра, или правого акустического датчика. Постигают, следовательно, что правое ухо, становящееся столь тонким, столь точным и столь важным аппаратом во всех механизмах звукоизвлечения, видит свои собственные качества высоко оцениваемыми, поскольку от них, и только от них, зависят регуляции различных параметров испускаемого звука: интенсивности, тембра и темпа, каковые суть, напомним, главные черты, различающие звуки между собою.

Качества, которые можно будет требовать от уха, будут, следовательно, те, что слышать язык. Это не лёгкое дело, и сие отвечает (да благоволят о сём подумать) длительному вторичному приспособлению.

Действительно, ничто в человеке, кажется, не было изначально замышлено для осуществления анализа языка, как и мы не сумели бы обнаружить в нём органов, специфических для говорящей функции. Однако благодаря внутренним эмбриологическим и нейроническим связям, существующим, как помнят, между рото-глоточным, лёгочно-гортанным и слуховым аппаратами, всякое продвижение уха в лингвистической области находит резонанс в лёгочно-пищеварительной области, на уровне глоточно-гортанного перекрёстка. Противореакции, устанавливающиеся между ртом и ухом, совершаются в особенности по образу пантографа в соотношении, заранее установленном.

Ухо должно, следовательно, слышать и хорошо слышать в пределах языка. Нужно, чтобы оно было приспособлено к частотам сего последнего, дабы практиковать его расшифровку, его чтение, в некотором роде. Обыкновенно говорят, что оно есть приспособитель импеданса. Сие точно, но какова, по правде сказать, роль таковой аппаратуры? Сия последняя должна осуществить соединение среды, каковая есть единственный материал общения, с нейронической средою органа Корти, чувственной частью, которая возбуждает и информирует слуховой нерв, или восьмую черепную пару.

Окружающий воздух позволяет благодаря своей исключительной упругости приведение нашей мысли в акустическую волну. Он предлагает возможность осуществить информационный мост в обращении к другому, до которого решено достигнуть. Сие соединение, которое на деле постоянно, поскольку речь идёт о воздухе, нас окружающем, может быть пробуждено в данном случае в своих физических свойствах акустическим явлением. Ухо должно, следовательно, расшифровать все сии звуковые артефакты, которые лишь впоследствии примут семантическую ценность.

Ухо, конечно, имеет свои пределы, в которые вписывается язык. Оно не всегда, впрочем, использует совокупность полосы, физиологически ему предоставленной. Так, французское ухо ограничивается между 1 000 и 2 000 герц, тогда как английское ухо отводит себе полосу за пределами 2 000 герц, а испанское располагается в окрестностях вершинной точки около 250 и 500 герц. Надлежит заметить, что славянские уши умеют лучше, чем все иные, пользоваться великим слуховым раскрытием, им предложенным, как и португальские уши.

Наконец, уточним, что сие слушающее ухо должно быть высокой верности, дабы передавать с максимумом точности то, что само-информирование должно ему уступать. Так последняя характеристика представляется необходимою: та, что даёт уху возможность слышать с минимумом искажений и максимумом анализа.

Чтобы вернуться к нашему языку, возьмём один за другим элементы, составляющие сей искусный монтаж: имеется воздух, который вибрирует и резонирует, рото-глоточно-гортанный комплекс, поддерживаемый всем телом, которое умеет играть сим резонирующим воздухом, и наконец слуховой комплекс, акустически регулирующий всю сию совокупность как восхитительный дирижёр, способный давать и налагать меру бесконечности инструментов, призываемых для осуществления совершенно выработанного словесного акта.

Вот мы в присутствии сего идеального лица, упомянутого нами несколько мгновений назад, доброго говорящего, доброго слышащего и сильно латерализованного вправо. Посмотрим теперь, как мы будем поступать перед лицом субъекта в дурной языковой позе. Что важно при наших разнообразных изысканиях — это взвешивать и считать «недостатки» по отношению к сему идеальному профилю. Все формы не-разработки сей конечной структуры могут встретиться. Они представляют фиксации на той или иной начальной стадии, проявляющиеся по существу знаками неполного созревания в общей организации.

Клиническое обследование

После сего долгого вступления, потребованного определением такового предмета изучения, мы можем легче подойти к клиническому обследованию.

Важно рассматривать субъекта, представленного на консультацию, как при его говорящей функции, так и помимо неё.

Именно к ребёнку мы обращаемся чаще всего. Мы наблюдаем его в течение всего опроса, проводимого перед родителями. Его установка, весьма значительная, обнаруживает нам его прилипчивость, его участие в окружающем мире или его незаинтересованность и затруднения, которые он встречает, чтобы быть слушающим субъектом. Затем мы детализируем его поведение в самый момент, когда мы будем ему говорить, и судим о его слуховом напряжении; мы уже видим, какое ухо он нам предлагает, и собираем синкинезии, которые сей простой жест внимания возбуждает. Наконец, мы заставляем его говорить.

В самую первую очередь мы учитываем качество голоса. Сей последний может быть интенсивным или слабым, модулированным или белым, бодрым или тусклым.

Во вторую очередь мы наблюдаем голосовой жест, связанный со звукоизвлечением, приступая прежде всего к обследованию лица. Сие последнее может быть мобилизовано в своей правой или в своей левой части. Это один из великих знаков для искания. Уже со звукоизвлечения добрые говорящие весьма явственно асимметричны в пользу правого лица. Рот, в особенности, являет преобладающую правую моторику, влекущую левую; он есть тот динамический элемент, что удостоверяет нас в добром функционировании правого уха в его контрольной игре.

Совсем иначе для пациентов, которых мы вынуждены обследовать. В большинстве случаев именно слева совершается говорящая функция; именно левый рот, как кажется, динамизирует совокупность. Но, как помнят, кто говорит «рот», говорит «ухо», кто говорит «ухо», говорит «полушарие». Весь субъект, словом, вовлечён в простой факт говорения. Иногда не существует ни правого, ни левого, и язык в сём случае плохо или мало выработан.

Помимо игры лица мы наблюдаем связанные синкинезии. У великого говорящего лишь правая рука являет несколько жестовых ассоциаций, особенно на уровне щипка большой палец — указательный. У наименее благоприятствуемого в лингвистическом плане все связанные синкинезии встречаются, и всё может быть вообразимо на уровне обеих рук, в особенности левой, плеч, шеи, туловища, нижних конечностей — столько движений, которые умеют быстро исчерпать потенциал энергии, в коем имеет нужду корковый акт для доведения до конца завершения акта говорения.

Затем мы просим субъекта показать нам своё ухо; нормально латерализованный говорящий указывает своею правою рукою своё правое ухо, свой правый глаз и свой рот. Дислатерализованный предложит то или иное ухо тою или иною рукою или без участия руки, так же и для иных указаний — глаза и рта. Нелатерализованные, таковы заики, отвечают, как правило, на наши вопросы, которые они находят, впрочем, нелепыми, иным вопросом: «которое?»

Затем мы просим субъекта показать нам наше ухо, наш глаз. Тут также, в противоположность правому гиперлатерализованному, который своею правою рукою избирает наше правое ухо, все фантазии предложены. Они открывают нам, на деле, затруднения, которые субъект встречает, позиционируя себя, прицеливая себя, схватывая самого себя во временно-пространственной вселенной.

Мы также ищем знак, которому приписываем определённую клиническую ценность и который именуем «само-информированием». Мы заставляем субъекта сказать своё имя и свой адрес, прося его поместить свою правую руку у своего рта, как если бы он держал микрофон; мы помогаем ему, поддерживая его руку нашею противоположною рукою, поскольку мы лицом к лицу. Голос нормально тонический, тембрированный с правою рукою, тогда как нет — с левой. Интерес в том, чтобы измерить пробуждение сего кожно-голосового рефлекса, который должен быть всегда правовращательным. Надлежит заметить также, что когда субъект не желает признать свою правую и через сие самое символическую опору, какую представляет сия сторона, наблюдают более или менее сильное отвержение руки. Это, как правило, правая, которая отталкивается и которую надо твёрдо поддерживать. Сверх того, в произнесении имени и адреса констатируют чаще всего скотомизацию имени, когда правая отвергается.

В последнюю очередь мы изучаем, слушая или нанося на электронно-лучевую трубку и сонограф, звукоизвлечение голоса, когда правое ухо одно оставлено в круге через устранение левого, и наоборот. Это также правая, что доминирует над наиболее модулированным голосом, и здесь снова мы можем судить о потенциале, уже приобретённом в сём явлении само-контроля.

Патология

Она есть именно та, что относится к не-вставлению существа во вселенную других, и наблюдаемая аномальность открывает, в чём нельзя сомневаться, незрелость в процессе, который ведёт к идеальной структуре, опоре различных систем, выходящих к хорошо выработанному языку.

Очевидно в зависимости от того, что мы только что сказали, что два аспекта патологии языка могут быть наблюдены. Мы будем удерживать по существу под нашим жезлом, скажем так, механистическую сторону, оставляя коллегам-психиатрам сторону духа и разума. Иначе говоря, что важно — это способ, каким субъект умеет эксплуатировать своё тело, чтобы обеспечить свой словесный поток. Истинно, что в клинике всё переплетено, но это именно область нашей медицинской науки — уметь диссоциировать таковые механизмы для лучшего постижения их по отдельности.

Так в языке расстройства, кои можно встретить, предлагают широкий веер, идущий от отсутствия говорения до наиболее выработанной лингвистической виртуозности.

Отсутствие языка свидетельствует о неструктурировании аудио-вокального круга:

Либо желание говорить не обитает в ребёнке, и проблема — психоаналитическая. Она встречается в аутизме, в шизофрении.
Либо датчик отсутствует, как в случае глубоких глухот. С сего мгновения сурдомутизм водворяется за неимением само-контроля (4).

Если язык создаётся с искажениями, мы имеем несколько случаев для обследования:

Либо ухо ущербно, и артикуляционные расстройства суть верная передача датчика дурного качества.
Либо ухо доброе, но субъект имеет лишь слабое желание им пользоваться; действительно, схваченный игрою желания слушать, он быстро потерял желание сего и через сие самое — употребление.
Либо ещё структура его латеральности не разработана, и порождённые расстройства аномализируют все присущие реляционные отношения, причём ребёнок выстраивает себе, если его потенциал ему сие позволяет, мир, сделанный для него одного.

Мы находим таким образом дизартрии, заикания и дислексии.

Дизартрии передают несовершенства слуховых микрофонов.
Заикания открывают трудность встречи с отцовским тотемом через незрелость латеральности.
Дислексии препятствуют нормальной расшифровке вселенной, языка, а следовательно — книги через невозможность в сём последнем случае перевести письменный язык в звуковой (5).

Лечение

Сие краткое изложение о языке и о патологии расстройств выражения совершенно естественно влечёт нас говорить о терапевтиках, введённых в действие, чтобы помочь индивиду принять на себя, осуществить себя в недрах окружающего его мира.

Сии терапевтики вытекают из гипотез, теорий, которые мы были приведены выработать в ходе сей исследовательской работы в области аудио-психо-фонологии. Они призывают главным образом слуховое явление, взятое в самом широком смысле, и имеют в виду дать каждому, ребёнку или взрослому, возможность использовать своё ухо как аппарат, способный слушать язык другого. Они стремятся по существу запустить или вновь запустить желание общаться, до сей поры не выработанное или плохо выработанное.

Техники перевоспитания разговорного или письменного языка были значительно изменены за последние пятнадцать лет вкладом знаний, сделанных в области электроники. Сии последние позволили осуществить аппараты, способные пробудить и заставить быстро интегрировать обусловливания, лежащие в основании языка качества, а именно — доброго слушания на высоко дифференцированной правой латеральности.

Благодаря электронным фильтрам и явлениям переключения изменяют по произволу круги и кривые, налагаемые на слушание, с целью доставить субъекту, подвергнутому перевоспитанию, слуховую позу хорошо слышащего, того, что структурировал нормальную реляционную сеть.

Тогда как слушание «Другого» вырабатывается и стремится увеличить внимание субъекта, второе игровое переключение запускает само-слушание всякий раз, когда пациент должен ответить или повторить. Ему таким образом бессознательно налагается слышать свой голос, как нормальный субъект слышит свой.

Сие шествие направляет субъекта к осознаниям своих контролей, к овладению своим телесным Я, в то самое время, когда выстраивается его словесное Я.

Цель, которую имеет в виду предлагаемая слуховая терапевтика, — это, следовательно, восстановить реляционные структуры через исправление дефектных исходных обусловливаний.

Заключение

То, что мы имели в виду в сём изложении, — это извлечь идею, что аудио-психо-фонологическая оценка должна вписываться во всякое клиническое исследование. Мы остаёмся убеждёнными, что несколько шагов, осуществлённых в сей области, суть лишь набросок обширного исследования отношений, существующих между психикою и телом в их многочисленных переплетениях и их психосоматических противореакциях.

«Говори, и я скажу тебе, кто ты» более не отделимо от «и я скажу тебе, как у тебя дела». Конечно, мы ещё не в состоянии в настоящее время систематически приводить в применение техники исследования языка, но мы полагаем, что в грядущие годы шествие в сём направлении будет таким, что языковые испытания впишутся в рамку всякого клинического процесса.

Язык, сверх того, есть одно из самых действенных средств проникнуть в проблемы реляционной жизни, приспособления к среде, имманентный источник психических или соматических расстройств, которые не преминут проявиться. Язык в данном случае есть знак тревоги предвозвестный, указывающий внимательному уху клинициста, что его бдительность должна быть в пробуждении ещё прежде, чем закрепится предвещающее расстройство.

Читатель простит нам, что мы доставили столько вещества в столь немногих словах, но он, разумеется, поймёт, насколько трудно трактовать на нескольких страницах предмет, размах коего от него не ускользнул и значимость коего остаётся значительною.

Клиническое обследование — Патология — Лечение

д-ра А. ТОМАТИСА

Извлечение из Société de Médecine de Paris, Revue d’Enseignement Post-universitaire, № 2, 1970 год

А. ТОМАТИС: «Relations entre l’audition et la phonation». Annales des Télécommunications, т. II, № 7—8, июль—август 1956 года.
А. ТОМАТИС: «L’oreille directrice». Bulletin du Centre d’Études et de Recherches Médicales de la S. F. E. C. M. A. S., июль 1953 года.
А. ТОМАТИС: «L’oreille et le langage». Éditions du Seuil. Collection Microcosme, серия «Le rayon de la science».
А. ТОМАТИС: «La surdité». Éditions de l’Organisation des Centres du Langage.
А. ТОМАТИС: «La dyslexie». Éditions de l’Organisation des Centres du Langage.