«Мы говорим нашим ухом» — Альфред Томатис

Первое интервью серии, проведённой Аленом Жербером с профессором Альфредом А. Томатисом в ежемесячном журнале SON Magazine (Париж). Опубликовано в № 30 — сентябрь 1972 года — под названием «Мы говорим нашим ухом». Более чем классическое интервью, этот первый выпуск есть вводный портрет: Жербер рассказывает о зарождении исследований Томатиса (первый пациент-певец, чей голос ломается на сцене, Арсеналы аэронавтики, анализ голоса Карузо, открытие ведущего уха через Беньямино Джильи и Даниэля Сорано), о возникновении «Эффекта Томатиса», сообщённого Académie nationale de médecine (Французской национальной академии медицины) в 1957 году, и об Электронном ухе («изобретение из обрывков верёвок», ставшее уже в 1954 году зрелым клиническим прибором). Уже намечены великие главы томатисовской мысли: этнические уши, освоение языков, дислексия («читают своим ухом») и звуковые роды для детей, не рождённых к языку.

Журнал «SON» — № 30 — сентябрь 1972 г.
Роль уха в развитии человеческого существа
Альфред А. ТОМАТИС: «МЫ ГОВОРИМ НАШИМ УХОМ»
Интервью, записанное Аленом Жербером

Презентация

Он успокаивает тревожных, унимает нервных, уравновешивает неустойчивых, помогает усваивать иностранные языки. Он сражается с переутомлением, заиканием, ушным звоном и орфографическими ошибками. Он заставляет петь верно, он научает хорошо читать, он подымает увядающие воли и возвращает память тем, кто её утратил. Иногда говорят, что он позволяет слышать глухим; писали даже, что он делает детей умными…

Этот доктор-чудотворец — профессор Альфред Томатис. Исследователь, изобретатель, теоретик — он прежде всего терапевт. Его область, его поле опыта, его страсть: ухо. Возможно, не всё исходит отсюда — но какой перекрёсток, какой пост стрелочника! Войдите в лабиринт вместе с Аленом Жербером.

Человек и творчество

Извне, когда оказываешься перед лицом столь сенсационного послужного списка, весьма трудно разобрать, где вымысел и где действительность. Где начинается легенда? Где останавливаются реальные силы этого человека? Иные из его хулителей не вдаются в подробности: ничего из всего этого не правда — или столь малая малость, что почти ничто! Тем временем его сторонники готовы поклясться, что он совершает чудеса. Всё это вызывает у Альфреда Томатиса улыбку — он не обманут ни теми, ни другими. «Со мной, — говорит он, — нет середины: либо меня принимают за шарлатана, либо за Господа Бога». Но он сохраняет холодную голову. Он знает, чего хочет. Он знает себе цену. И к тому же не время тратить на тщетные полемики. Исследователь, изобретатель, теоретик — его последняя книга об Образовании и Дислексии в настоящее время мобилизует внимание специалистов, — д-р Томатис прежде всего терапевт. Сперва облегчить, а уже потом рассуждать. Не надо быть большим психологом, чтобы заметить, что у него, как говорят, «ноги стоят на земле». «Считаются только факты», — отмечает он в своей книге. Принцип, который может показаться упрощённым, — но именно держась его неукоснительно, он смог совершить все свои открытия. Ибо Альфред Томатис — и это подробность, которую стоит отметить, — из породы тех исследователей, которые находят.

Он находит вещи странные, поистине, — вещи, прекрасно созданные для того, чтобы поражать наивных и оскорблять приверженцев официальной науки, которые всегда озабочены сохранением, как догмата, истин позавчерашнего дня. В глазах всех этих людей он — человек безумных гипотез и скабрёзных теорий, тот, через кого приходит соблазн! Тут он ничего не может поделать и потому об этом мало заботится. «Я не полемист», — признаётся он. Он предпочитает работать и выводить всё более и более далёкие следствия из той интуиции, которая возникла у него уже немало лет назад и которая лежит в основании всего его дела: человек живёт не только „с“ своими ушами — он живёт „через“ свои уши. Скажи мне, как ты слушаешь, и я скажу тебе, кто ты… Я скажу тебе, как ты чувствуешь, как ты реагируешь, как ты страдаешь, какие у тебя комплексы и как ты поёшь, как ты читаешь, как ты рисуешь, как ты мыслишь, как ты держишься!

Именно это и заставляет морщиться многих из его противников: одним-единственным ключом проникнуть в бесконечность областей? Правда и то, что надлежит остерегаться интегральных решений, панацей. Но для некоторых единственное беспокойство проистекает оттого, что Томатис топчет их грядки! И это факт — он не уважил заповедных угодий. Он попрал табу. Одним словом, он мешает, Альфред Томатис. Но ему самому, по всей видимости, это нисколько не мешает! Подобно Зигмунду Фрейду, на чьи концепции он охотно ссылается, он полагает, что у учёного есть обязательства перед его наукой, ради которых вполне можно пожертвовать кое-какими более или менее уместными деликатностями.

Первый пациент-певец

«Поначалу, — вспоминает он, — я был оториноларингологом. Но я был также сыном певца. Всё пошло отсюда. Один друг моего отца, тоже певец, пришёл однажды ко мне: будучи артистом высокого класса, он, однако, пел фальшиво. Он принёс мне диагноз одного знаменитого венского логопеда, который нашёл у него растянутую гортань. Я взялся за это поражение всеми средствами. В течение двух лет я пытался вернуть тонус его голосовым связкам. В конце концов я уверился, что преуспел: голос вновь обрёл свою верность. Но вскоре мой клиент задохнулся прямо на сцене! Ту же неудачу я потерпел на другом певце некоторое время спустя.»

Иные могли бы быть навсегда отвращены от починки растянутых гортаней; д-р Томатис, напротив, извлекает из этого урок. Гортань, предполагает он, безусловно не есть то, что заставляет петь верно или фальшиво. Оставалось определить, какой орган в этом повинен…

В Арсеналах аэронавтики

«В ту эпоху я руководил акустической лабораторией Арсеналов аэронавтики. Я обследовал людей, у которых слух был повреждён работой на испытательных стендах сверхзвуковых, — дабы определить, надлежит ли их вознаграждать. Мне пришла мысль испытать слух двух певцов, и я обнаружил, что и в том, и в другом случае он обнаруживает изъяны. Изъяны, которые странным образом напоминали то, что я наблюдал у людей с Аэронавтики. Я тогда спросил себя, не повреждают ли они свой слух, когда поют. Поначалу это была гипотеза несуразная, но она оказалась плодотворной.»

«Голосовая эмиссия обычного человека никогда не превышает восьмидесяти децибел, но средний профессиональный певец на расстоянии метра даёт по меньшей мере девяносто децибел. Большой тенор даёт сто десять, сто двадцать, сто тридцать! Что́ даёт около ста пятидесяти децибел внутри черепа. Между тем ATAR на земле даёт сто тридцать два децибела: энергия не та же, но интенсивность выхода та же. Логично было поэтому полагать, что если эти певцы пели фальшиво, то оттого, что они сломали себе ухо. Я заключил отсюда, что субъект воспроизводит голосом лишь то, что он способен услышать.»

Рождение «Эффекта Томатиса»

Этот феномен, который в 1957 году стал предметом сообщения в Académie nationale de médecine (Французской национальной академии медицины), известен ныне под названием «Эффекта Томатиса». Его наиболее простая научная формулировка такова: «Гортань издаёт лишь те обертоны, которые ухо может услышать». Но тот, кто его открыл, иногда выражается короче: «Говорят своим ухом». Уже это — маленькая революция. Но Томатис на этом не останавливается. Он решает теперь пройти путь в обратном направлении. Анализируя записи великих почивших теноров, думает он, должно быть возможно составить представление о том, как они слышали при жизни. Так он приходит к установлению аудиометрической кривой Карузо.

Только же, и он знает это слишком хорошо, теория, которую возводят на спине у мертвеца, который уже не может постоять за себя, не представляет всех необходимых научных гарантий. К счастью, его родители — близкие друзья другого великого мастера вокального искусства: Беньямино Джильи. Несколькими годами ранее он рассчитал его аудиометрическую кривую. Сопоставляя её с кривой, полученной по пластинкам, он отмечает совершенное совпадение. Это новое приобретение — будут и другие.

Ведущее ухо

Если взять певца и обследовать его аудиометрическую кривую, обнаруживается, что контроль, который он осуществляет над своим голосом посредством своих ушей, не одного и того же качества справа и слева. И в самом деле: если во время пения лишить его слухового контроля с левой стороны — ослеплением или впрыскиванием шума — слышишь, как он поёт по-прежнему хорошо. Он даже поёт лучше! Напротив, если посягнуть на его правое ухо, лишаешь его многих из его возможностей. То же и с музыкантами. «Когда я прикасаюсь к правому уху Франческатти, кажется, что у него в руке кусок дерева вместо Страдивари.»

Заключение, которое надлежит отсюда вывести, в том, что правое ухо — ведущее. Это означает, что именно оно, и оно одно, способно обеспечивать слуховой и вокальный контроль. Если по-настоящему помешать музыканту слышать справа, он становится неспособен следовать темпу; в тех же условиях голос певца уплотняется, тускнеет, теряет свою верность. Случается даже, что субъект начинает заикаться! «Любопытно, впрочем, отметить, что за всю мою карьеру я встретил лишь одного-единственного певца-левшу, да и в том я не уверен, что он действительно таков.»

Это одна из великих идей Альфреда Томатиса: во всех цивилизациях левши были исключением. Интерес индивида в той борьбе, которую он ведёт за своё приспособление к миру, состоит в том, чтобы быть правшой. Не только рукой и ногой, но и слухом, речью и мыслью! «Надлежит быть правшой вплоть до левого», — любит он повторять.

От Карузо к Электронному уху

Если певец начинает петь фальшиво, то именно на правом ухе и будет сосредоточено перевоспитание. Остаётся узнать, как поступать. Вновь к делу будет привлечён Карузо. Д-р Томатис отмечает, что его ухо обладало особой характеристикой: оно позволяло ему слышать существенно лишь звуки доброго качества и почти не слышать дурных. Почему бы не попытаться дать людям, повреждённым в их слухе, ухо знаменитого певца? Это может быть сделано посредством наушников, которые надевают на голову субъекта. «Результат немедленный: он становится эйфоричным, ему хочется петь, всё становится как прежде. В этом-то именно и состоит проблема. Как сделать постоянным это улучшение, столь поразительное, но столь преходящее?»

Надлежало изобрести машину, которая позволила бы субъекту научиться мало-помалу самоконтролю, как слышит большой профессионал голоса. Исследования, проведённые в этом направлении, привели постепенно к выработке надлежащего прибора. «Изобретение из обрывков верёвок!» — признаёт Доктор с улыбкой. Поделка, поистине. Прибор работал вручную посредством шумных переключателей, которые сами по себе составляли препятствие лечению. Первые результаты, однако, не были обескураживающими. К тому же изобретение должно было воспользоваться всеми достижениями технологии.

Уже к 1954 году, благодаря введению электронных триггеров, это искусственное ухо было в состоянии работать удовлетворительным образом. Оно носит ныне название «Электронное ухо с Эффектом Томатиса»; но этим обязаны не д-ру Томатису. «Электронное ухо, — пишет тот, — позволяет создать обусловливание, обязывающее ухо обрести свою позу слушания через тимпаническое напряжение благодаря регуляции двух мышц барабанной полости, мышц молоточка и стремечка, которые обеспечивают через игру согласования импедансов прохождение звука во внутреннее ухо — место, где осуществляется анализ на уровне первого клеточного реле расшифровки вербального кодирования. В частности, оно включает два канала, соединённых электронным триггером, который ведёт субъекта от слышания плохо приспособленного к слышанию приспособленному, в то самое время как другая игра электронных ворот предпочтительно высвобождает правый слуховой канал, что не означает, как можно было бы подумать, что левый канал устранён, но означает попросту, что он не обеспечивает той же функции бдительности к слушанию.»

Всё в целом дополняется микрофоном, наушниками, усилителями, играющими на двух каналах, и звуковым источником, чаще всего составленным из магнитной ленты, записанной и смонтированной на магнитофоне высокого качества. Лечение длится десять минут. На второй день — двадцать минут. Через месяц субъект издаёт звуки профессионального вокалиста, ибо он обусловлен на самопрослушивание, как слышит человек, чьё слышание особенно приспособлено.

От Даниэля Сорано к заиканию

Поначалу, однако, речь шла ещё только о том, чтобы помочь певцам остаться или вновь стать хозяевами своего искусства. Употребление машины было таким образом достаточно ограничено. Именно счастливая случайность позволит её изобретателю усмотреть всю широту её возможностей.

«Однажды, — рассказывает он, — крупный артист пришёл ко мне, ибо потерял свой голос. Его направили ко мне, поскольку он был бывшим певцом. Я ничего не знал о голосе актёров. Поэтому я поступил с ним, как с певцом: я наложил на него ухо Карузо. Он начал говорить необычайным образом, и вскоре всё пришло в порядок. Сегодня этот артист уже ушёл, но ещё помнят красоту его голоса: то был Даниэль Сорано.»

«В ходе лечения я устранил у него правое ухо, чтобы посмотреть, что произойдёт: я увидел, как он у меня на глазах начал заикаться. По здравой логике, я задался вопросом, не суть ли заики просто-напросто люди, потерявшие ведущее ухо. Опираясь на эту гипотезу, я смог облегчить нескольких из них. К счастью, нашлись и такие, что сопротивлялись лечению. Эти неудачи доказали мне, что у меня ещё немало вещей оставалось понять. Поэтому я продолжил настойчивые поиски.»

С этого времени мелкие находки и крупные открытия начнут устремляться в ускоренном ритме, сцепляясь одно с другим, как звенья хорошо проведённого доказательства.

Венецианские певцы и этнические уши

Сила д-ра Томатиса в том, что он не удовлетворяется тем, что у него есть. Ему всегда надо доводить до крайности следствия своих наблюдений и своих теорий. В 1954 году несколько венецианских певцов приходят к нему за советом, ибо им не удаётся произнести итальянское «р». Все они говорят «л». Однако они достигают исправления этого изъяна, когда их обусловливают на самопрослушивание, как Карузо. «Я подумал, что если они немы в отношении одной-единственной буквы, то оттого, что они глухи к этой букве. Я тогда спросил себя, нет ли тут слуховой избирательности, свойственной венецианцам. И если есть таковая, свойственная венецианцам, то должна быть и свойственная миланцам, и свойственная неаполитанцам, и так далее». Так родилась идея, что через пространство различные человеческие группы имели каждая своё особое ухо, характеризуемое своей полосой избирательности. Дальнейшие, более углублённые исследования должны были подтвердить эту гипотезу.

Томатис установил, например, что итальянское ухо вписывало свою избирательность между 2000 и 4000 герц, тогда как у французского уха она располагалась между 1000 и 2000 герц… Отсюда до предположения, что это различие есть причина затруднений, встречаемых в освоении иностранных языков, был лишь один шаг. Он был быстро сделан. Опыты показывают, что некоторые дети, искусные во всех предметах и ничтожные в английском, на деле глухи к этому языку из-за слуховой избирательности особенно «узкой». От этой глухоты их можно освободить, обучая их слышать, как слышит англичанин.

«Читают своим ухом» — дислексия

Результаты столь поразительны, что наш исследователь призван на помощь, дабы наладить языковые лаборатории… Новый поворот: дети, лечённые таким образом, не только становятся хорошими англицистами, но и являют сверх-достижения в предметах, в которых они и прежде блистали! Родители приходят поздравить с этим Томатиса, и он замечает, что одна фраза постоянно возвращается в их комментариях: «Мой сын теперь читает гораздо лучше!»

Этого довольно, чтобы наметилась новая теория. Она одна из самых удивительных, одна из самых трудно проглатываемых для умов скептических. Она целиком вмещается в этой парадоксальной формуле: «читают своим ухом». «Да, — комментирует Альфред Томатис, — ухо есть царский путь языка. Как я писал в моей книге, письменный знак сам по себе есть не что иное, как звук, подлежащий воспроизведению, и не кажется чрезмерным сравнивать письмо со звуковой записью. Письмо являет себя, бесспорно, как первая „магнитная лента“; оно есть тот накопитель звуков, которые человеческий гений сумел впервые в истории цивилизаций закрепить… Ухо есть орган, чья ушная раковина открыта всему, что есть язык. Даже когда этот язык письменный!»

Тотчас же наш исследователь усматривает практическое применение этой идеи: лечение дислектиков, которых во Франции миллион пятьсот тысяч. Уже более двенадцати тысяч из них были перевоспитаны благодаря Электронному уху. И самое прекрасное в том, что результаты превосходят ожидания! Не только ребёнок делает успехи в чтении, но он лучше говорит, лучше запоминает, более сосредоточен, более динамичен, более уравновешен, кажется более счастлив жить.

Звуковые роды

Это, по Томатису, оттого что индивид есть единство и невозможно затронуть ухо, не затронув всего существа, ибо ухо есть направляющий орган по преимуществу. Оно заставляет нас сообщаться с окружающим миром, с другими, а также с нашим собственным «Я». Возможно, что оно переносит основное аффективное отношение между матерью и её ребёнком, пока тот ещё пребывает в утробной среде. Что общение начинается задолго до рождения — это то, что психоаналитики уже выявили. Альфред Томатис принимает эстафету. Он выдвигает гипотезу, что «когда отношение не состоялось между матерью и ребёнком in utero, язык рискует не быть запущенным, а порой и не быть вовсе». Ребёнок не рождён к языку. Тут можно помочь, осуществляя — фантастический опыт, отзывающийся всеми мифами научной фантастики — «звуковые роды»: переход от слышания в водной среде (среде эмбриона, погружённого в околоплодную жидкость) к слышанию в воздушной среде. Во время этих поразительных сеансов видишь, как ребёнок «вновь рождается» в собственном смысле слова.

Центры языка по всему миру

После всего этого не должно удивляться, что Томатиса обвиняют в том, что он играет в волхва, поддаётся искушению ученика чародея. Очевидно, человек, заставляющий рождать, читать, говорить, петь и улыбаться через ухо, обижает толстый здравый смысл, обутый в башмаки, набитые соломой! Каковы притязания! Впрочем, не исключено, что прогресс знания опровергнет некоторые из самых оригинальных его взглядов. Это удел всех учёных: истина никогда не закончена. Но что́ из того, раз он воображает, раз он изобретает, раз он ставит вопросы, раз он открывает пути, раз он трясёт апатию мандаринов! Что́ из того, раз он исцеляет людей!

Как бы то ни было, он никому ничего не должен. Свои исследования он финансировал сам, на средства, которые ему приносил его кабинет. Сегодня он руководит на бульваре Курсель, 68, Центром языка, который берёт под своё попечение шестьсот больных. Каждая из его машин может обрабатывать от десяти до двадцати человек в день. Есть и другие центры в провинции и за границей: в Бельгии, в Германии, в Канаде и вплоть до Южной Африки.

Что́ его больше всего огорчает, так это что распространение его идей идёт столь медленно и столь трудно. Но, по правде сказать, у него едва ли есть время заниматься продвижением. Есть дела более насущные. Говорят, что он спит очень мало: этого не видно. Что́ замечается, напротив, — это великолепное собрание абстрактных полотен, украшающих его стены. У Альфреда Томатиса есть также глаза, чтобы видеть. На столе, за которым он принимает пищу, — сырые овощи, сыр, фрукты. Никакого мяса. И он не курит. «Вы не знали, что это портит ухо?» — спрашивает он с притворной наивностью, прежде чем закрыть свою дверь.

Место настоящего интервью в серии

Это интервью — первое из серии в пятнадцать, опубликованной ежемесячно Аленом Жербером в журнале SON Magazine с сентября 1972 года по декабрь 1977 года. Полное содержание и доступ к прочим интервью см. в материнской статье серии.

Источник: Ален Жербер, «Роль уха в развитии человеческого существа — Альфред А. Томатис: Мы говорим нашим ухом», SON Magazine № 30, Париж, сентябрь 1972 г. Оцифровка: Кристоф Бессон, июнь 2010 г.