«Как дитя рождается к звукам»

Третье интервью серии Алена Жербера и Альфреда Томатиса в SON Magazine. В № 32, ноябрь 1972 года, Томатис обращается к происхождению языка и слуховой жизни плода. Отправляясь от фараонова мифа Псамметиха о происхождении языка, автор доказывает, что нет никакого физиологического органа, нарочито предназначенного говорить, — сие отвлечённый сбор частей пищеварительного аппарата (губы, рот, язык) и дыхательного (гортань, носовые полости). То, что отличает человека, — не возможность, а желание общаться, корень коего обретается in utero в звуковом диалоге матери и плода. Томатис подкрепляет свой тезис трудами Негуса (певчие птицы) и Конрада Лоренца (утята и яйца), а также «знаком имени» Андре Тома. Далее он излагает развитие уха при рождении — «звуковое рождение» — и повествует поразительный опыт с девочкой девяти лет, переживающей собственное рождение под аппаратурою симуляции внутриутробной среды.

Журнал «SON» — № 32 — Ноябрь 1972 г.
Внутриутробное слушание
Альфред А. ТОМАТИС: «КАК ДИТЯ РОЖДАЕТСЯ К ЗВУКАМ»
Интервью, записанное Аленом Жербером

Фараонов миф о происхождении языка

На свой лад Древность ведала разделение труда. Сфинксы задавали одни загадки; фараоны искали разрешения иных.

Один из них, например, вбил себе в голову открыть, как сей чудный инструмент сообщения, язык, приходит к людям. В сей прекрасной мечте его предварили легионы философов. Но он-то полагал, что нашёл средство покончить раз и навсегда с сею тайною. Уловка. Достаточно было взять детей при рождении, изолировать их от всякого общения с одарёнными речью существами и терпеливо ждать, когда они начнут говорить. Первое же осмысленное слово, исшедшее из их уст, было бы, без сомнения, начальным звеном всякой речи: «происхождение языка»! Царственный экспериментатор не был обманут. Сие первое слово однажды было произнесено, и было оно, по преданию, тем, что означало «хлеб».

Естественно, совершенно невозможно, чтобы дела обстояли так. Сия назидательная повесть есть лишь миф, один из многих мифов, порождённых человечеством в его медленном восхождении к Знанию. Но тогда какой же ответ принести загадке?

Язык — возвращение к злободневности

Не так давно изучение языка было ещё уделом немногих специалистов, лингвистов, чьи труды большею частью встречали лишь учтивое равнодушие. Но внезапно всё переменилось. Язык ныне в средоточии забот психологов, социологов, психоаналитиков, математиков, инженеров и даже людей рекламы, кои спрашивают у лингвистов рецептов, как лучше продавать крем для бритья или суп в пакетиках.

Оториноларинголог, Альфред Томатис сам страстно увлёкся сими проблемами. В известной мере он даже вернул злободневность, я сказал бы — девственность, старому вопросу о происхождении языка, от которого в конце концов отвратились, не находя удовлетворительного ответа. Но он ставит его на свой лад, на уровне намеренно скромном.

Речь идёт уже не о том, чтобы определить, при каких обстоятельствах человеческое существо впервые достигло стадии речи, но лишь о том, чтобы спросить себя о двух вещах:

Во-первых: как удаётся человеку производить членораздельные звуки?
Во-вторых: отчего он испытывает потребность их производить?

«Как»: нет особого органа речи

Первый из сих вопросов удивит наивных своею наивностью. Не ведает ли Томатис, как любой и каждый, что мы можем говорить оттого, что тело наше одарено аппаратом, нарочито предназначенным для исполнения сей функции? Так нет же! он сего не ведает. Или, скорее, он сего ведать не желает. И прав, ибо сие неверно!

Отнюдь не со стороны физиологии надлежит искать решения. «Ничего нет менее физиологического, нежели говорить!» — утверждает он. И поясняет: «Без сомнения, се есть явление человеческое, но не существует тем не менее физиологически предуготовленного на сей предмет органа. Ничто, поистине, в каталоге наших принадлежностей не предназначено в самом деле для сего употребления. Мы наделены, конечно, пищеварительным аппаратом; нам выдан также дыхательный аппарат, но ничто не было нам нарочито дано для речи, для устной речи разумеется. Какое же искусное согласование, какое невероятное сочетание потребовалось, дабы достичь сей цели! Первая совокупность, составленная из части пищеварительного аппарата: губы, рот, нёбная завеса, язык, зубы, — и вторая, связанная с дыхательным аппаратом: гортань, носовые полости, лёгкие, диафрагма, грудная клетка, — собрались для целей акустических.»

В самом деле, дабы поставить себя на службу речи, гортань отвлеклась от своей первоначальной функции. Она освободилась. И сие освобождение совпало с освобождением уха, изначально предназначенного локализовать звуки, но принявшегося их анализировать.

Совпадение не должно чрезмерно удивлять: ухо и гортань живут в подлинной «органической близости», как учит сему любой учебник анатомии. Вследствие чего слышание и фонация обусловливают друг друга взаимно: человек говорит в меру того, как он слышит, и слышит преимущественно звуки речи.

Отсюда и формулы нашего исследователя, на вид парадоксальные: «Говорят своим ухом», или ещё: «Это звук производит ухо».

«Отчего»: желание общаться

Вот, стало быть, разрешена задача о как. Остаётся отчего. Не довольно ведь показать, что человеческое существо может говорить. С точки зрения чисто физиологической обезьяна тоже может говорить. Факт, однако же, тот, что она не говорит!

Величайшие усилия, развёрнутые в сем направлении в Соединённых Штатах, не привели к тому, чтобы шимпанзе произнёс более пяти простых слов, все в связи с его насущными потребностями.

Что́, стало быть, считается, — не возможность, но желание. У истока языка должно быть желание. Какого же рода? Для Томатиса — без колебаний: желание общаться с другим.

Отметая все басни о происхождении языка, он намеренно останавливается на сем предположении: «Может быть, для нас достаточно помыслить, что родословие гоминид было, благодаря исключительному стечению обстоятельств, наделено разумом, достаточно отточенным, чтобы пользовать язык в видах семейной или общественной совместной жизни, в желании общаться, в потребности обогащать других собственными впечатлениями и накапливать сведения, собранные другими.»

То, что лучше всего характеризует язык, — он отделяет людей от прочих животных, но сближает людей между собою.

Желание идёт издалека — утробная жизнь

Альфред Томатис ничуть не догматик. Он не мог поэтому довольствоваться утверждением. Терпеливо он углубил сию первую идею, достаточно надёжную, чтобы служить основою более точным изысканиям. И прежде всего он спросил себя: сие желание общаться, сия потребность поддерживать постоянное общение с другими, откуда они идут?

То, что́ он понял тотчас, — что они идут издалека. Вероятно, они складывались уже в утробной жизни. Поначалу се была лишь интуиция. Но мало-помалу Альфред Томатис должен был собрать те элементы, кои позволили ему её подкрепить, а затем проверить.

Негус и певчие птицы; Лоренц и утята

«В одном тысячестраничном сочинении, — рассказывает он, — я однажды наткнулся на фразу, которая, казалось, подтверждала мой тезис. Негус, английский автор, заметил, что если яйца певчих птиц высиживаются непевчими птицами, то птицы сей кладки не поют. Более того, если яйца высиживаются птицами, которые поют, но иначе, то рискуют птенцы при рождении „ошибиться“ пением!»

Можно было, стало быть, помыслить, что аудио-вокальное обусловливание было возможно уже на стадии яйца. Сие подтвердили затем опыты Конрада Лоренца. Он говорил яйцам и заметил впоследствии, что утята, рождённые из сих яиц, поворачивали к нему голову и устремлялись на его сторону, как только он произносил слово, словно некая тайная и нерасторжимая связь сжималась всякий раз, как было общение через язык.

«Бабочки неудержимо привлекаются светом: сие именуют „тропизмом“. Так вот, в случае утят было подлинное явление тропизма, вызываемого голосом Лоренца! Отчего не встретили бы подобное в роде человеческом?»

«Знак имени» Андре Тома

На сей раз именно специалист по младенцам, Андре Тома, доказывает ему, что он на верном пути. «Речь идёт, — продолжает Профессор, — о знаменитом опыте „знака имени“. Прежде чем младенцу исполнится десять дней, его сажают, например, на стол и произносят его имя. Он не реагирует, покуда не его мать говорит, но когда сия начинает произносить его имя, младенец направляет тело к ней и падает на её сторону. Се есть факт, удостоверяет Андре Тома, который можно констатировать постоянно. Очевидно, мы вновь в присутствии тропизма.»

Конечно, и сопоставление с предыдущим напрашивается. Лоренц говорил яйцам: утята реагируют на звук голоса. Если малое дитя реагирует на звук голоса своей матери, то вероятно потому, что она ему говорила, когда он был ещё лишь зародышем человека. Сие не означает непременно, что она обращалась прямо к плоду как к собеседнику, но просто, что плод находится в тесной связи с материнским голосом самим уже своим положением.

Мать и дитя in utero

«Мать, — замечает Альфред Томатис, — творит дитя своё, даёт ему гнездо в самой себе, питает его, готовит к жизни диалогом, состоящим из всех общений, кои она может иметь с ним; звуковое общение — главное из них. Мать открывается плоду всеми своими органическими, висцеральными звуками и в особенности своим голосом. Дитя извлекает всё аффективное вещество из сего говорящего голоса… Оно им пропитывается, проникается, оно так интегрирует опору своего родного языка.»

Вот же она, первая аудио-вокальная коммуникация! Общение, в коем зародыш, когда всё идёт хорошо, черпает чувство безопасности, благодаря коему он может гармонично расцветать.

С сего времени соблазнительно было полагать, что желание общаться было лишь желанием не разрывать или, при случае, восстанавливать столь же удовлетворительное (в числе прочего и акустическое) отношение с другим.

Голос, ожидаемый как соска

Плод слышит. Се есть факт приобретённый. Но сие не означает тем самым, что он слышит так же, как мы, взрослые. Напротив, по всей видимости, есть целая эволюция слуховой функции.

От рождения до зрелости, например, «открытие» уха совершается постепенно. С другой стороны, само рождение приносит основополагающее изменение в слушание, ибо ухо, приспособленное к жидкой среде внутриутробной жизни, должно внезапно приноровиться к среде воздушной.

«До рождения, — отмечает д-р Томатис, — три части уха — внешняя, средняя и внутренняя — стало быть, акустически приспособлены к одним и тем же частотам, кои практически суть частоты воды и кои располагаются в большой части за пределами 8 000 герц. При рождении мы присутствуем при подлинном звуковом рождении. Два первых яруса уха младенца, внешнее ухо и среднее ухо, должны будут приспособиться к импедансам окружающего воздуха, тогда как третий ярус — внутреннее ухо — сохраняет свою жидкую среду…»

«Первые дни после рождения оставляют, однако, дитя в переходном состоянии в плане звуковой жизни. И в самом деле, среднее ухо, и в частности евстахиева труба, удерживает в течение десяти дней околоплодную жидкость, так что два яруса — среднее ухо и внутреннее ухо — остаются настроенными на те же частоты, частоты жидкой среды…»

«После десятого дня всё гаснет, я бы дерзнул сказать. Сие великий период звуковой тени, который начинается. Евстахиева труба опорожняется от жидкого вещества, младенец теряет своё восприятие верхов, он почти больше не слышит. Ему придётся, в течение недель, в долгом обучении, искать увеличения возможности аккомодации своего уха, дабы вновь обрести мало-помалу, через окружающий воздух, общение, которое он некогда имел с тем голосом, что баюкал его в глубине его утробной вселенной. Постепенно, вокруг оси, помещающейся между 300 и 800 герцами, слуховая диафрагма откроется звуковому миру…»

«Дитя обретёт так мало-помалу тимпаническое напряжение, которое позволит ему вновь пережить восприятие, ведомое ему в продолжение всей его утробной звуковой жизни… Младенец вновь обретает голос, который столь долго содержал его в самой глубине его утробной ночи. Он, конечно, преображён, но дитя узнаёт его модуляции, ритм и сумеет отныне открыть своё слушание сему новому модусу общения, дабы искать в нём недавно покинутую нирвану.»

«Сия голосовая пища столь же необходима для нашего человеческого устроения, как и сосание, которое мы поглощаем… Сей голос, которого мы ждём столь же нетерпеливо, как соски, скоро связанный с материнским ликом, произведёт в нас отклики, малые крики радости или печали.»

Воспроизвести экспериментально внутриутробное слушание

Альфред Томатис смог определить различные полосы пропускания, соответствующие различным этапам сего развития. Он смог также воспроизвести экспериментально внутриутробное слушание благодаря прибору собственного изготовления. Он помещает в воду громкоговоритель, окружённый резиновою мембраною, впрыскивает музыку или речь через магнитофон и записывает сии звуковые сообщения благодаря микрофону, также помещённому в воду.

Результаты захватывающи. Он делает из них монтажи в лаборатории. Он говорит о них вокруг себя. Психоаналитики начинают навострять ухо… Сия скудная аппаратура окажется одарённой странными силами…

Девочка девяти лет, переживающая своё рождение

Как часто у больших исследователей, самые плодотворные открытия, по-видимому, зависят от случайных событий. Но не надлежит слишком на сие полагаться: как нарочно, случай всегда стучится в одни и те же двери!

«Однажды, — вспоминает А. Томатис, — я как раз показывал, что́ получают с сим прибором, одному из моих клиентов, бывшему здесь же. Я желал, чтобы он сказал, что́ он о сем думает. Но не обращая иначе внимания. Я запустил условия того, что мне предстояло позднее наименовать „звуковым рождением“, — то есть переход от слышания в водной среде к слышанию в среде воздушной. И вот мы слышим детский голос! Се была дочь моего клиента, которая сидела в углу комнаты и на которую мы уже некоторое время не обращали внимания. Она начинает делать своего рода сновидение наяву, совершенно необычайное. „Я в туннеле, и вот я вижу двух ангелов в глубине — двух ангелов, облачённых в белое“.»

«Мы переглянулись, её отец и я. Я внезапно подумал, что она зрит собственное рождение, как если бы она была в утробном пути и видела на другом конце врача и повивальную бабку в их белых халатах! По прошествии нескольких минут, показавшихся нам половиною века, дитя нам объявляет: „Теперь я вижу маму.“ Сомнения уже не оставалось. У отца тревога росла на глазах. „Как ты её видишь, маму?“ — воскликнул он. „Вот так!“ — отвечала ему девочка, принимая гинекологическую позу. В сей миг лента остановилась… В ту пору ребёнку было девять лет. Всё, что́ она нам сказала, было невозможно, чтобы она сочинила.»

Как изъяснить сию сцену, достойную фантастической ленты? Надлежало признать, что есть тесная связь между звуковым рождением и рождением как таковым, если сие имело силу заставить пережить то у некоторых субъектов.

С другой стороны, констатировали, что простыми акустическими сведениями можно вызвать чрезвычайно сильные глубинные психологические отклики. С сих пор не возможно ли было помыслить контролировать их, дабы намеренно вызывать определённые действия на психику? Не возможно ли было надеяться послужить ими для облегчения некоторых расстройств психопатологического рода? Поле, открывавшееся для исследования, было необъятно. Альфред Томатис, исследователь в душе, не мог долго противиться столь властному зову.

Место настоящего интервью в серии

Сие интервью — третье из серии в пятнадцать, опубликованной ежемесячно Аленом Жербером в журнале SON Magazine с сентября 1972 года по декабрь 1977 года. Полное содержание и доступ к прочим интервью см. в материнской статье серии.

Источник: Ален Жербер, «Внутриутробное слушание — Альфред А. Томатис: Как дитя рождается к звукам», SON Magazine № 32, Париж, ноябрь 1972 г. Оцифровка: Кристоф Бессон, июнь 2010 г.