«Происхождение языка, потребность общаться»

Четвёртое интервью серии Алена Жербера и Альфреда Томатиса в SON Magazine. В № 33, декабрь 1972 года, Томатис углубляет роль материнского голоса и психологическое происхождение языка. Отправляясь от поразительного показа с четырнадцатилетним шизофреником, «не родившимся» (полное повествование о сеансе звукового рождения), он излагает ностальгию по утробе как движущую силу желания общаться, окружающий воздух как «инструмент языка» и продолженную «пуповину», и доказывает, что первые слова «мама» и «папа» появляются прежде всего механически, через игру губ и нёбной завесы, — задолго до того, как обозначат родителей. Текст заключается рассмотрением лепета, предшествующего заиканию, и роли желания общаться с отцом (общественная ступень языка), с возвещением клинических применений (дислексия, заикание), кои станут предметом следующего номера.

Журнал «SON» — № 33 — Декабрь 1972 г.
Материнский голос
Альфред А. ТОМАТИС: «ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЯЗЫКА, ПОТРЕБНОСТЬ ОБЩАТЬСЯ»
Интервью, записанное Аленом Жербером

Презентация

Два первых слова нашего словаря — действительно «мама» и «папа», но они изначально не обозначают маму и папу. Они появляются весьма механическим образом и представляют первую словесную цепь. В сей очередной части профессор Томатис продолжает своё изучение, посвящённое освоению звуков ребёнком.

Звуковое рождение: случайное открытие

Как мы видели в предыдущем нашем номере, профессор Томатис однажды случайно сделал открытие, которому надлежало оказаться чрезвычайно плодотворным. Он отдал себе отчёт, что, переводя субъекта от условий слышания в водной среде (то есть условий плода, плавающего в околоплодной жидкости) к условиям слышания в воздушной среде (нашей естественной среде), осуществляют подлинное «рождение через звук». Субъект, например, мог переживать своё появление на свет, регрессировать к предшествующим этапам развития. Регистрировались глубокие психологические отклики.

Сей первый опыт отверзал двери чрезвычайно новым исследованиям. Можно было резонно спросить себя, не удастся ли, приручив сию ещё дикую технику, овладеть полученными откликами, что позволило бы пользоваться ими в целях врачебных.

Альфред Томатис, не забудем, есть человек, для которого исцелять — первая забота. Страстный исследователь, распахиватель целинных земель, он никогда не забывает, что он — врач. Сделав констатации, о коих сейчас была речь, он сразу же провидел возможности, открывавшиеся отсюда в области психологии, психиатрии и психоанализа. Не будучи специалистом в сих вопросах, он остерёгся играть в ученика чародея и довольствовался изложением виденного им людям, искушённым в сем деле.

Ребёнок-шизофреник, «не родившийся»

Сии наблюдения не могли, конечно, не возбудить интерес психоаналитиков, особо любопытствующих о связях мать—дитя, о генезе аффективности, о психологической жизни до рождения и проч. Заинтригованная, обольщённая, представительница сего сословия (обыкновенно подозрительного к идеям, рождённым не в его недрах), в конце концов нанесла ему визит, сопровождаемая одним из своих пациентов.

«Се был, — рассказывает Профессор, — ребёнок ошеломляющий: жирный пузан четырнадцати лет, который, казалось, отталкивал свою мать, как если бы они были двумя электромагнитами одной полярности! У него была мимика: казалось, он непрестанно что-то сосёт… Я никогда не видывал случаев такого рода; психоаналитик меня известила, что речь шла о шизофренике. Я попросил у неё больше изъяснений, и она нашла сию формулу: „Се есть ребёнок, который не родился“. Теперь я понимал, отчего она пришла ко мне.»

«Через две недели, записав голос матери и наладив свою систему, я собрал всех в своей лаборатории. Я становлюсь возле двери. Мать водворяется по левую от меня руку с психоаналитиком. Ребёнок же был несколько встревожен, ибо комната была совсем тесною, и он повсюду чиркал найденным мелом. Внезапно я выпустил звук. Я не хотел ещё осуществлять звуковое рождение, но просто дать услышать отфильтрованные звуки, подобные акустическим впечатлениям, кои плод может иметь в утробной среде.»

«Ребёнок резко прекратил чиркать. Он стремительно бросился ко мне, чтобы погасить свет. Мы уже не видели ничего, кроме тени, шагавшей при слабом свете сторожевых лампочек приборов. Он бросился к своей матери, водворился у неё на коленях, окутал себя её руками и принялся сосать большой палец! Можно сказать, что он вновь поместил себя в чреве своей матери. Сие было тем поразительнее, что в течение десяти лет он жил подле неё, как если бы более её не знал. Когда лента кончилась, он встал, зажёг свет — и сеанс на сем закончился.»

«Через восемь дней мы условились о новой встрече, на сей раз — для осуществления самого звукового рождения. По возвращении мать сообщает мне, что отношения между нею и сыном значительно улучшились. Ребёнок к ней приблизился; произошёл ряд вещей, к коим она была непривычна. Мы начинаем второй сеанс. Тот же сценарий: ребёнок гасит свет и идёт водвориться при матери в утробной позе. С первых же мгновений звукового рождения он принимается лепетать: сие, конечно, имело смысл, но, увы, мы не были в силах его уловить. По окончании он зажигает свет, возвращается к матери и застёгивает все её пуговицы. Сие поведение было символическим. Сие было как если бы он закрыл за собою комнату, которую решил покинуть навсегда. Впрочем, психоаналитик в сем не ошиблась. „Видите, — сказала она мне, — он только что родился! Никогда бы я не думала, что сие может произойти так скоро…“»

В сущности, сие даже произошло слегка слишком скоро. Томатис охотно сие признаёт, не имея глупого тщеславия защищать свои ошибки. Совершаемое столь резко, акустическое рождение подвергает субъекта серьёзным опасностям: упомянутый шизофреник даже попытался покончить с собою. Но сия «неудача» была чревата поучениями. Психоаналитик сочла за лучшее на сем остановиться.

Профессор же помышлял лишь о том, чтобы найти метод, доставляющий все блага его первых опытов, не влекущий за собою ни одного из недостатков. «Дабы лучше понять, что́ происходило, я шёл всё медленнее и медленнее. Сегодня я употребляю мою систему в сотрудничестве с другими психоаналитиками, но беру огромные предосторожности. Совершенно контролируя различные ступени процесса, мне удалось сделать его безвредным и пригодным к облегчению пациентов без вызывающих тревогу побочных действий.»

Все мы — ностальгические по утробе

Таковы были практические последствия попыток, кои изначально были предприняты лишь из любопытства, «чтобы посмотреть, что произойдёт». Были также последствия теоретические, и весьма важные.

Анализируя отклики, кои он вызывал, навязывая слышание в жидкой среде, а затем осуществляя звуковое рождение, Альфред Томатис понял, что́ именно представляет собою сия потребность общаться, в коей он усматривает происхождение языка. По нему, речь идёт для индивида о сохранении или восстановлении, если оно утрачено, отношения, кое он поддерживал с материнскою средою до рождения.

Все мы — ностальгические по утробе. Вход наш в мир совершается с криком отчаяния, который, по Томатису, свидетельствует, может быть, «о нашей растерянности при зове сего утраченного рая, что есть чрево матери». Без сомнения, общение зародыша с нею более физическое, нежели психологическое, но и язык, который стремится переиздать символически сие общение, — имеет физическое измерение. Речь, вызывающая колебания окружающего воздуха, есть своего рода орган, коим мы стремимся «коснуться» нашего собеседника. Для нашего исследователя в самом деле «инструмент, который мы используем, чтобы говорить, не есть, по правде, как охотно мнят, наш язык, наши уста, наша гортань, — но окружающий нас воздух».

Говорить — значит препятствовать прерыву непрерывности между нами и внешним миром, между нами и другими. Се значит поддерживать связь с тем, что не есть мы: поддерживать, в известной мере, пуповину. Ибо первый диалог, подчёркивает Альфред Томатис, есть «диалог плоти». У основания желания общаться — желание плотски соприкасаться с другим, с сим первым другим: матерью. Всё происходит, как если бы плод осознал припаянность своего существа к среде, ограниченной тогда утробными стенами, но кои после рождения не перестанут расширяться. «Родиться, — говорит Томатис, — значит осознать, что утроба разорвалась в исполинских измерениях, дабы стать вселенною. Никогда не покидают своей матери: материнской среде дают иные измерения. Утробные стены будут расти до колыбели, затем до комнаты, до семьи, до отечества, до космоса и так далее!»

Когда пренатальное отношение было разочаровывающим

Однако некоторые существа, живущие среди нас, подобны упомянутому выше шизофренику: они «не родились». Что́ означает сие странное выражение? Именно то, что сих лиц не одушевляет никакое желание общаться со средою. Они как бы не испытывают сей ностальгии по утробе, о которой мы говорили и коя, по всей видимости, характеризует всех «истинно» родившихся. Дабы они её не испытывали, надлежит, чтобы пренатальное отношение с сею утробою было поистине разочаровывающим: и сие также констатировал Томатис.

Вообразим мать, не желающую глубоко своё дитя. Было бы ошибочно полагать, что оно тем или иным образом не будет чувствительно к сему отказу, и сие уже до своего рождения. Напротив, оно зарегистрирует сию более или менее открытую враждебность. На пределах его сознания обретётся отметка не припаянности, но разрыва с внешним миром.

Такое дитя, родившись, не будет иметь рая, который надлежит отвоевать. Общение с другим, стало быть, будет идти плохо или даже совсем не идти. Ибо, разумеется, всякая аномалия в строении отношений между ребёнком и его матерью, затем между ребёнком и внешним, отзовётся на языке. Отсутствие желания говорить встречается особенно у шизофреников. Есть «идеальное звуковое продвижение», коему надлежит следовать малому существу, дабы достичь зрелости. К несчастию, идеал в сей области, как и во многих иных, не имеет конкретного существования. Всегда найдётся какое-нибудь происшествие, чтобы отклонить прекрасную траекторию.

От лепетания к лепету: «beggen»

Сие происшествие может быть лёгким и в известном роде поправиться само собою. Но случается и так, что оно являет тяжесть, достаточную для того, чтобы построение языка оказалось глубоко расстроено. Ибо и язык развивается по чётко определённому пути (который субъект совершает заново, когда подвергается звуковому рождению).

Так первые слова особо произносятся к матери, в диалоге, который продолжает диалог, начатый, от плоти к плоти, до рождения. Поначалу лишённое речи, дитя становится вскоре «сим болтуном», коего слово «лепет» желает обозначить через свою нидерландскую этимологию «beggen». И Альфред Томатис продолжает: «От немногих „ареу… ареу…“, кои оно умеет модулировать для матери и для неё одной и кои уже богаты смыслом в обращении к ней, дитя бесстрашно пускается в построение сложных слов, таких как мама… папа… пипи… попо… бай-бай… Сей словарь, конечно, поначалу есть лишь простая игра звуков, в коей взрослый старается с самого начала отыскать значение.»

Отец, общественная ступень языка

Сие придёт позднее, и отцу предстоит долго ждать, прежде чем он в самом деле увидит себя обозначенным словом «папа», коим он столь горд. «Желание общаться с отцом есть в самом деле отправная точка нового этапа структурирования языка: общественной ступени!» Поскольку отец, как утверждает современный психоанализ, для ребёнка, встречающего его много после матери, есть уже чужой, «созвездие близкое и далёкое одновременно, давящее и палящее». Так Томатис научно проверил общую интуицию: два первых слова нашего словаря — действительно «мама» и «папа».

«Мама» и «папа»: механический генезис

Но он тотчас обезоруживает все мифы, кои были на сем выстроены: сии два термина не обозначают изначально маму и папу. Они появляются, напротив, весьма механически. Изначальный крик «исходит с нашим дыханием, накладывается на него и отождествляется с ним. Он рождается, как только уста хотят открыться, и модулируется на физиологических автоматизмах. В самом деле, при ротовом открытии язык и нёбная завеса удаляются одновременно, чтобы вновь приблизиться друг к другу, когда уста закрываются. Звук, который тогда возникает, оказывается раздроблен, но не прерван, — тогда как первое „ма-ма-ма-ма…“ улетает в пространство.»

Многие родители разочаруются сему изъяснению, но Альфред Томатис говорит им, что они не правы: «Сей весьма механический способ предвидеть генезис языка, по всей вероятности, нарушит чары в сердце многих родителей, прильнувших к первым словам, кои они желают обкутать значением, отождествлением. Однако сие не убавляет, по нашему мнению, ничего от красоты трансцендентного устроения языка человеческого.»

«Говорить лишь „ма — ма — ма — ма“, отдавать себе отчёт, что весьма скоро сия первая словесная цепь умеет одна, как только проявляется, вызывать столько радости и улыбок на лике, развивающемся в сфере взора, — понимать, что сия первая акустическая модуляция служит зовом, звонком, — но сие уже для человека есть человеческое освоение, постичь всё, что́ заключает в себе функция речи, — то есть употребление, которое он сможет из неё сделать. Се есть осознание вокального жеста и его осведомительной ценности. Тут вновь человек приобщается человеческому. Из дыхания он умеет родить язык…»

В исходной точке, стало быть, само дыхание жизни. Дыхание плюс жест сосания губ, который есть «самое животное в череде наших автоматических движений». С сего всё будет строиться. «Есть, — пишет Альфред Томатис, — лишь первое слово, которое считается. Остальное — лишь игра, игра в акустическое построение. Пусть губы натянутся и прекратят жест сосания — и „па-па-па-па“ сменит „ма-ма-ма-ма…“»

Два слова — и словесный мир уже построен. Слово, точнее — речевая цепь «ма-ма-ма-ма» и «па-па-па-па…», обрело смысл, и смысл сей практически универсален. Мать будет обозначаться во многих точках света одинаково. Сие «ма-ма», столь связанное с жестом сосания, вскоре будет обозначать сие существо, которое сосут, «па-па» естественно обратится к иному. Отныне освоение будет трудным в течение недель. Надо будет говорить, и говорить одному. Надо будет непрестанно упражняться. Так, как только глубокий зов пробудится в нас, мы сумеем лепетать обильно и складно, без утомления, — лишь бы ничто ни в какой миг не приходило тревожить сию заботу.

Опасности развития

В самом деле, «малейшая помеха, могущая воспрепятствовать сей существенной фазе, нередко катастрофически ставит под угрозу выработку самого человеческого из наших жестов. Болезнь, что нас докучает и поглощает, понуждает нас уже не иметь вкуса играть с нашею словесною погремушкою. Появляется огорчение, забота — и мы уже уязвимы. Они скоро приостановят наше расцветание. Лишь бы зовы, словесные знаки, кои мы умеем уже направлять, весьма неловко, по правде сказать, но коими тем не менее владеем, остались без ответа, если мать в отсутствии, — всякий вокальный жест теряет тогда своё значение, и игра в построение быстро лишится привлекательности. Она вызовет, может быть, болезненное воспоминание, воспоминание о присутствии, которое уже не видно, о зове голоса, который уже не приходит дать себя услышать. Сколько предосторожностей должны окружать младенца на сей стадии, дабы он не рисковал, в усиливающемся вихре современной жизни, поставить под угрозу освоения, кои необходимы ему в продвижении его языка».

От дислектика к хроническому заиканию

Но на всякой ступени развития подстерегают опасности. Дислектик, например, — каков бы ни был его ум, испытывающий в школе большие затруднения в чтении, — есть типично субъект, не сумевший воспользоваться сим идеальным звуковым продвижением, общие черты коего мы обрисовали в предыдущем нашем номере.

Для Томатиса в самом деле сие расстройство возникает уже не тогда, когда общение с матерью обнаружилось хромающим, но когда встреча с отцом (стало быть, с общественным языком) была трудна. Специалист может также принимать на консультации детей, у коих язык закрепился в какой-либо точке своего развития: он «остаётся плохо выработанным и не приводит к нормальной языковой структуре». Сие происходит у некоторых заик, не имевших, в особенности на уровне бессознательного, нормальных отношений со своим отцом. В сем случае, изъясняет Профессор, язык «остаётся закреплён на стадии того, что было создано в обращении к матери, и из лепетания, первого пения, выработанного для неё, рождается заикание — хроническая форма сей предшествующей ступени общения».

Сколь же кстати: метод, выработанный Альфредом Томатисом, позволяет исправить вред, нередко весьма значительный, причинённый таковыми происшествиями пути. Практический опыт повлёк за собою теоретические экстраполяции, но и сии, в свою очередь, должны были породить практические применения. Так был выработан, с помощью Электронного уха, оригинальный лечебный приём, коему обязаны впечатляющими результатами. У нас будет случай в следующем месяце проникнуть в его тайну.

Место настоящего интервью в серии

Сие интервью — четвёртое из серии в пятнадцать, опубликованной ежемесячно Аленом Жербером в журнале SON Magazine с сентября 1972 года по декабрь 1977 года. Полное содержание и доступ к прочим интервью см. в материнской статье серии.

Источник: Ален Жербер, «Материнский голос — Альфред А. Томатис: Происхождение языка, потребность общаться», SON Magazine № 33, Париж, декабрь 1972 г. Оцифровка: Кристоф Бессон, июнь 2010 г.