«Звуки и архитектура» (SON Magazine № 88, декабрь 1977)

Пятнадцатое и последнее интервью серии Алена Жербера и Альфреда Томатиса в SON Magazine. В № 88, декабрь 1977 года, Томатис подступает к звуковой архитектуре жилых мест и церковных зданий. Его тезис: наши современные квартиры «буквально убивают субъекта», пожирая звуки избыточною изоляциею. Он обличает стены «из мягкого сыра», покрытые ковролином, которые делают неслышимым собственный голос, защищает вертикальность через призыв высоких к потолку (оттого «монахини поют в соборах как ангелы, но надсаживают горло в часовнях с низким потолком») и повествует о древних зодчих, замуровывавших амфоры в стены церквей, дабы сдвинуть по фазе низкие и усилить высокие, — отверстия, ныне заделанные.

Журнал «SON» — № 88 — Декабрь 1977 г.
Звуки и архитектура
Альфред А. ТОМАТИС
Интервью, записанное Аленом Жербером

Архитектурная акустика, вопрос жизненный

Ален Жербер: Профессор Томатис, вы знаете, что многие, когда говорят об акустике, придают сему термину суженное значение акустики залов, или архитектурной акустики. Вы, занимающийся акустикою в её целости, имели ли случай ближе заинтересоваться сею особою задачею?

Альфред Томатис: Да. Сие, впрочем, было неизбежно, ибо речь идёт о важном измерении общей акустической задачи. Затрагивают здесь именно вопрос жизненный, в подлинном смысле сего слова. В каких условиях субъект будет жить с самим собою? Вот подлинная задача, что встаёт, когда подступают к отношениям между архитектурою и акустикою.

А. Ж.: Речь идёт в сущности о качестве жизни, но на уровне основополагающем, а не поверхностном, как многие воображают?

А. Т.: Именно. Никогда не должно упускать из виду, что человек есть «животное звуковое». Знать, в какую банку его поместят, должно было бы быть заботою первой неотложности. Увы! сие отнюдь не так. Напротив, склонны нагромождать людей в сии стандартизированные сардинные коробки, какими суть помещения, обладающие четвёртым измерением, невидимым, но о, сколь ощутимым! — каковое есть именно звуковое измерение. Вы знаете теперь, что́ я вкладываю в сие слово: в звуке — каким я его постигаю — оказывается вовлечена психика в целом, так что стены должны быть выстроены так, чтобы они отражали в акустическом порядке часть существа того, кто их населяет. Видно, что речь идёт об ином, нежели простое требование удобства!

Бессознательный конфликт: утробный регресс или динамизация?

А. Ж.: Но если есть тут потребность жизненная, отчего она не переводится спонтанно в архитектурные осуществления?

А. Т.: Идя до дна вещей, замечают, что в бессознательном человека есть в самом деле конфликт интересов. Без сомнения, субъект испытывает потребность быть динамизированным звуками, кои он испускает. Но, с другой стороны, он склонен вновь обрести свою первую оболочку, ту, внутри которой он чувствовал себя столь хорошо, когда был ещё во чреве своей матери. Между тем, как я вам уже говорил, сей поре существенной нирваны отвечает период наименьшей акустической чувствительности (долго даже полагали, что зародыш ничего не слышит, — мнение, ложность коего была доказана). Нечто понуждает нас вернуться к сей ступени слабой акустической динамизации. Уступить сей склонности значит, однако, скользить по уклону регресса. Сие значит упустить добычу ради тени, то есть препятствовать себе расти в своём человеческом измерении, дабы вновь обрести приятные воспоминания.

Бессознательный конфликт, мною упомянутый выше, может в сущности резюмироваться в борьбе между, с одной стороны, желанием погрузиться в мягкое и глубокое кресло, кое нам протягивает прошлое (столь глубокое, что мы в конце концов не можем из него выбраться), и, с другой, призванием к динамике жизни, которое позволит нам лучшее построение нашей коры.

А. Ж.: По вашему разумению, надлежит, чтобы сие призвание восторжествовало?

А. Т.: Действительно. Дабы мозг субъекта мог стать поистине человеческим, надлежит, чтобы он вошёл в сознательное поле. А чтобы он вошёл в сознательное поле, надлежит, чтобы было энергетическое возбуждение на уровне головно-мозгового аппарата. Сие возбуждение — у истока всякой творческой способности.

Квартиры, кои убивают

А. Ж.: А звуки, как вы учите, суть известные поставщики сего возбуждения…

А. Т.: Именно. И именно потому акустика квартиры гораздо важнее, например, чем её ориентация или разумное распределение комнат. Существуют постройки, кои буквально убивают субъекта. Почему? Потому что они пожирают звуки, которые, таким образом, более не находятся в достаточном количестве, дабы удовлетворительно подзаряжать кору.

А. Ж.: Сие значит, что в акустической изоляции заходят слишком далеко?

А. Т.: Конечно! Прекрасно вести борьбу против звукового загрязнения. Но сие значит забыть, что звук заставляет нас жить! Сам шум, столь поносимый, не есть нечто всецело отрицательное. Все сии романсы, что́ ныне поют нам о вредных последствиях «звуковой агрессии», рискуют иметь пагубные следствия. Они их, впрочем, уже имеют. Я лично знаю несколько случаев лиц-жертв — я говорю поистине жертв — звукоизоляции. Если будут идти в сем направлении, будет всё более и более людей, страдающих от недостатка звука, в точности как иные могут страдать от недостатка кислорода.

Высокие — динамизирующие, низкие — истощающие

А. Ж.: Звуки образуют вселенную обильную и разнообразную. Все ли они равно благотворны для корковой подзарядки?

А. Т.: Надлежит ставить вопрос иначе. В строгом смысле не тот или иной звук вреден или благотворен, но та или иная часть звука. Как воздух, звук есть сочетание различных составляющих. Высокие составляющие (свыше 8 000 герц) деятельны и участвуют первостепенно в динамизации того, кто их воспринимает. Низкие же составляющие будут мобилизовать энергию, не способствуя подзарядке. Они-то, например, почти обязывают индивида плясать, входить в транс и проч. Они определяют вовлечение тела весьма дорогостоящее с точки зрения энергии, кое они неспособны возместить иначе.

А. Ж.: Кажущаяся динамизация, ими вызываемая, на деле есть энергетическое обеднение?

А. Т.: Да, ибо она обращается к телу, не применяясь к мозгу. Возбуждение тела опустошает батареи, кои ничто иное не позволяет подзарядить.

Идеальное помещение и непараллельные стены

А. Ж.: Конкретно — какова идеальная комната?

А. Т.: Несколько лет тому назад я поставил задачу о кабине для перевоспитания, кою хотел заказать построить всю из стекла (выгода была двойная: мы могли наблюдать субъекта, а сам он не чувствовал себя в состоянии заключения). Прототип, доведённый до совершенства фирмою Saint-Gobain по моим расчётам, являл два главных изъяна: с одной стороны, он был непомерно дорог; с другой — время реверберации было гораздо чрезмерно (минимум две секунды на малейший щелчок пальцев внутри кабины!). Стены сей последней были строго параллельны: тут и была ошибка! Сия параллельность, мною искомая, была именно тем, чего надлежало избегать.

Я, впрочем, должен был отдать себе отчёт в дальнейшем, что сей основополагающий принцип был хорошо известен древним зодчим. Рассмотрите ближе самые знаменитые постройки прошедших веков: вы констатируете, что параллельность стен была преднамеренно сломана — и сие с очевидною целью ослабить реверберацию.

А. Ж.: Однако вы говорили выше, что сия реверберация составляет потребность почти жизненную, в той мере, в коей она позволяет человеческому существу акустически отражаться в своей среде?

А. Т.: Несомненно. Но надлежит хорошо понять, что сия потребность удовлетворяется некоторым порогом реверберации. За пределами оного явление становится помехою из-за звукового засорения, кое оно определяет.

Звуковой радар: дитя, что напевает во тьме

А. Ж.: Что́ надлежит удержать, — это что звук заставляет нас жить?

А. Т.: Совершенно. Как летучая мышь, хоть и в гораздо меньшей степени, мы обладаем звуковым радаром: когда мы испускаем звук, он отражается от чего-либо и возвращается к нам. Таким образом всё, что́ мы выпускаем, укрепляет сознание, которое мы имеем о собственном существовании. Сие заставляет нас жить в той мере, в коей подтверждает нам, что мы живы.

Не вопрошайте более, отчего ребёнок, который боится в темноте, начинает шуметь, напевать или насвистывать: сие очевидно оттого, что он чувствует себя существующим, живущим через звуки, кои он испускает и кои к нему возвращаются! Тем же образом, добрый способ осознать своё тело — погрузить его в воду. В звуковой ванне мы испытываем сопротивление, плотность, массивность нашего существа.

Исходя из сего, понятно, что всякое отсутствие акустической реверберации — те, кому доводилось гулять ночью по пустыне, сие хорошо знают (или те, кои более прозаически бредут днём по глухой комнате, — прим. ред.) — ощущается субъектом как тягостное. Нам потребен отзвук, чтобы жить, и в сей мере, повторяю, излишне звукоизолированные помещения чрезвычайно нездоровы. Умножение глухих стен, коему мы ныне присутствуем, есть бессмыслица. Надлежало бы, напротив, бдеть, чтобы все стены были достаточно реверберирующими.

Подлинная задача: оградиться от соседа, не заглушая собственного голоса

А. Ж.: Не желательно ли, напротив, защититься от внешних шумов?

А. Т.: Желательно. Великая задача — найти именно систему, которая ограждала бы нас от них (телевизор соседей, беготня детей по лестнице и проч.) обеспечивая нам в то же время реверберацию наших собственных звуков. Тенденция нынешняя — делать прямо противоположное: стены из мягкого сыра, но покрывают их ковролином (как и потолки). Итог: буквально более не слышишь самого себя! Но сие нисколько не мешает наслаждаться сценами семейных раздоров, разворачивающимися в соседней квартире или даже несколькими этажами ниже (трубопровод, как известно, есть превосходный звуковой проводник!).

Не желая драматизировать вопрос, полагаю, что не вполне случайно столько психиатрических диспансеров открывается вблизи крупных жилых комплексов. Архитектура сих последних, со всех точек зрения, кажется изученною так, чтобы скомпрометировать психоаффективное равновесие их обитателей.

Никакого ковролина на потолке!

А. Ж.: Вам ответят, что разумная звукоизоляция стоит дорого…

А. Т.: Сие в самом деле то, что отвечают всегда, но сие ложно. Сие вопрос не цены, сие вопрос осведомлённости зодчих и хорошо проведённых исследований. Чтобы сказать вам, насколько архитекторы мало чувствительны к сим задачам: я знаю одного, известного, который весьма горд показывать своим гостям, каким образом он обустроил свой кабинет: весьма реверберирующее покрытие на полу, ковролин на стенах и на потолке. Сие именно противоположное тому, что́ надлежит делать! Можно весьма хорошо постелить ковролин на пол, но ни в коем случае не должно класть его на боковые стены, и тем менее на потолок!

А. Ж.: Почему тем менее?

А. Т.: Потому что индивид тем более призван к своей собственной вертикальности, что высокие звуки захватывают его в верхней части. Сие значит, что осознание себя через реверберацию испускаемых звуков тем более «удаётся», что сия реверберация обеспечена потолком.

А. Ж.: Что́ происходит, когда сие не так?

А. Т.: Более нет призыва ввысь, и — пользуясь красноречивым образом — ваши уши становятся подобными ушам гончих псов!

Почему в соборах поют как ангелы

Почему вертикальность столь легка в соборах? Именно потому, что в них обретают сей призыв звука ввысь — стрельчатый свод подразумевает второй центр звуковой тяжести, который «привлекает» в известном роде первый. Показательно, что монахини, у коих в таковых местах ангельские голоса, тщетно надсаживают горло, когда переносятся в часовню с весьма низким потолком. С перегородкою прямо над головою невозможно петь хорошо: и здесь у вас уши приплюснуты, и аудио-фонаторный самоконтроль не может более совершиться.

Когда мы поём внутри здания, архитектура его есть наш музыкальный инструмент. Древние знали сие весьма хорошо. Неоднократно меня просили сделать измерения в аббатствах, дабы определить идеальное место хоров, где монахи молятся и поют: всякий раз места, кои я указывал, были именно теми, где хоры были установлены изначально.

Амфоры, скрытые в стенах церквей

Есть, таким образом, касательно архитектурной акустики, целое познание, которое теряется. Приведу тому в доказательство следующую малую историю. Во всех старых церквях можно было заметить в стенах в некоторых местах, в особенности вокруг повешенных там картин, некоторое число отверстий. Если бы сделали разрез стены на сем уровне, нашли бы вделанные в стену амфоры. Сии амфоры делают возможным сдвиг фазы низких звуков, который их уничтожает, что́ равноценно усилению высоких. Зайдите в сии церкви ныне: вы констатируете, что все отверстия заделаны!

— Ален ЖЕРБЕР

Элементы библиографии Альфреда А. Томатиса (в конце серии)

L’OREILLE ET LE LANGAGE (Ухо и язык) — Éditions du Seuil, серия Microcosme «Le Rayon de la Science» 17, 190 стр., илл., 1963 г.
ÉDUCATION ET DYSLEXIE (Воспитание и дислексия) — Éditions ESF, серия «Science de l’Éducation», 200 стр., 1972 г.
LA LIBÉRATION D’ŒDIPE (Освобождение Эдипа) или De la Communication intra-utérine au langage humain — Éditions ESF, серия «Science de l’Éducation», 180 стр., 1972 г.
Том 1: Qu’est-ce que l’écoute humaine ? (Что́ есть человеческое слушание?) — 172 стр., илл., 1974 г.
Том 2: Qu’est-ce que l’oreille humaine ? (Что́ есть человеческое ухо?) — 184 стр., илл., 1974 г.
Éditions ESF, серия «Science de l’Éducation».

Место настоящего интервью в серии

Сие интервью — пятнадцатое и последнее серии Жербера и Томатиса, печатавшейся ежемесячно в SON Magazine с сентября 1972 по декабрь 1977 года. Полное содержание см. в материнской статье серии.

Источник: Ален Жербер, «Звуки и архитектура — Альфред А. Томатис», SON Magazine № 88, Париж, декабрь 1977 г. Оцифровка: Кристоф Бессон, июнь 2010 г.