«Карузо стал Карузо случайно»

Седьмое интервью серии Алена Жербера и Альфреда Томатиса в SON Magazine. В № 36, март 1973 года, Томатис обращается к певческому голосу. Его тезис: нет особого дара для пения — каждый может петь, если ухо освобождено от блокировок, возникших в ходе созревания. Томатис излагает свою «фотографию голоса» через панорамный анализатор, рассматривает критическую зону 800—3 000 Гц и раскрывает свою взрывоопасную гипотезу о Карузо: тот «стал Карузо» вследствие хирургического вмешательства в Испании в 1901—1902 годах, повредившего, по всей видимости, его правое ухо и наделившего его слухом трубного катара — то есть, парадоксально, идеальным ухом для пения. Трое свидетелей сие подтвердили: в городе Карузо всегда помещал собеседников по левую от себя сторону.

Журнал «SON» — № 36 — Март 1973 г.
Певческий голос
Альфред А. ТОМАТИС: «КАРУЗО СТАЛ КАРУЗО СЛУЧАЙНО»
Интервью, записанное Аленом Жербером

Презентация

Именно хирургическое вмешательство в лицо дало Карузо голос, которому надлежало составить его славу… Гипотеза, выдвинутая профессором Томатисом в ходе сей беседы, посвящённой голосу. По Профессору, «затянуть песенку» не относится к особым дарам.

Нет «даров» для пения — лишь блокировки

Ален Жербер: Профессор, великие певцы, по всей видимости, обладают не только исключительною техникою, но и исключительными дарами. Что́ вы об этом думаете?

Альфред Томатис: Всё, что́ мы констатируем вокруг себя, — это что некоторые лица легко «выдают» си-бемоль, например, тогда как другие, по-видимому, обречены никогда сего не достичь. Долго отсюда заключали, что поющие субъекты пользуются особыми дарами. Сие концепция, против которой я возражаю…

А. Ж.: Почему именно?

А. Т.: Полагаю, что любой и каждый был бы в состоянии петь, если бы не имел известных блокировок, ему сие воспрещающих.

А. Ж.: Блокировок какого рода?

А. Т.: Блокировок, кои всегда помещаются в его слухе. Надлежит исходить из факта, объективно наблюдаемого, что ухо у ребёнка „есть“ музыкально. Беда в том, что оно не всегда следует нормальному развитию. Можно даже сказать, что, имея в виду происходящее у большинства субъектов, нормально как раз то, что вещи развиваются ненормально!

А. Ж.: Что́ происходит в точности?

А. Т.: Ухо заблокировано или «застрессовано», подвержено агрессии в различные моменты своего созревания, и субъект теряет привычку слышать музыкально.

Не гортань, а ухо

А. Ж.: Для вас, стало быть, именно ухо главным образом причастно к неспособности к пению, а не гортань?

А. Т.: Мне довелось видеть несчётное число гортаней, хорошо сложенных, хорошо ом ускульных, и которые тем не менее были неспособны петь. И обратно, многие певцы продолжают своё ремесло, и делают сие хорошо, с гортанью повреждённою. Задача, стало быть, обретается в ином месте, и всякого рода опыты привели меня к мысли, что в слухе. Дабы можно было петь, надлежит особое восприятие самим субъектом собственного голоса в миг его испускания.

А. Ж.: Речь идёт, стало быть, о вопросе самопрослушивания?

А. Т.: Именно. Великий певец — сие тот, кто не слышит себя так, как слышат другие, и кто с сей точки зрения составляет исключение. Все великие певцы имеют технику самопрослушивания, которая тождественна. То, что́ их различает, — это то, что́ хотя каждый и обладает весьма обширным регистром, существуют предпочтительные регистры. Сей регистр есть своего рода полоса пропускания, которая для данного индивида лучше и которая соответствует полосе пропускания уха…

Тело как инструмент

Надлежит также считаться с резонансами, свойственными телу каждого: с сей точки зрения каждый человек есть особый инструмент. Иные суть Страдивари, иные — обыкновенные скрипки. В счёт идут игра мускулатуры, плотность костных стенок и так далее. Когда стучали по черепу Карузо, сие давало, говорят, необычайный звук! Если вы серьёзно возьмётесь работать пение, вы заметите, что ваша черепная коробка сама в конце концов начинает петь, испускать звуки совершенно иные, нежели те, что́ она производила прежде.

А. Ж.: Каково изъяснение сего явления?

А. Т.: Просто то, что вы поляризуете молекулярную совокупность самой структуры. Впрочем, посылая звуки на череп, можно разметить зоны чувствительности, в коих распределяются верхи, низы и т. д.

А. Ж.: Череп не один в игре?

А. Т.: Нет, надлежит говорить и о грудной клетке, которая в точности играет роль весьма большой резонансной коробки. Она есть даже резонансная клетка прежде, чем дыхательная клетка. Иные части тела также подлежат рассмотрению в процессе слуховой обратной реакции.

Разрыв при 1500 Гц и вокальная верность

А. Ж.: Я полагаю, есть также объяснение тому, что столь немногие люди поют от природы верно…

А. Т.: Сие именно связано с тем, что чтобы петь верно от природы, надлежало бы оставить ухо тем, чем оно было изначально. Несчастие в том, что то, что́ мы именуем языком, проходит в зоне, где будет затронута верность. И по многоразличным причинам — в частности оттого, что мы плохо принимаем сей язык, — мы вызываем разрыв в сей зоне, особо на уровне 1 500 герц.

Музыку ещё хорошо слышат, она требует, чтобы ухо было восходящим до 500 герц, но всякий разрыв между 1 000 и 1 500 герцами приводит к тому, что поют наверняка фальшиво. Если сей разрыв не слишком значителен (от 5 до 10 децибел всего), субъект слышит, что поёт фальшиво, и пытается исправиться. Если же недостаточность весьма выражена, он поёт фальшиво, даже не отдавая себе в сем отчёта. Что́ надлежит отметить, так это что значение имеет лишь состояние правого уха. Что вы имеете превосходное левое ухо, нимало не послужит вам, чтобы петь верно…

А. Ж.: Почему сие?

А. Т.: Изъяснение сложно. Скажем просто, что правым ухом слышишь себя гораздо непосредственнее, нежели левым.

Слышать мелодию «в своей голове»

А. Ж.: Многим случается весьма чётко слышать мелодию «в своей голове», не имея возможности тем не менее воспроизвести её голосом. Расскажите нам о сем явлении.

А. Т.: Начнём, если угодно, с субъекта, не способного даже зарегистрировать мелодию в своей голове. Сию недостаточность он обязан своему уху, кое, вероятно, линейно до 500 герц: вы можете давать ему слушать мелодию пять тысяч раз — он услышит лишь шум или смутную ритмическую последовательность. Напротив, тот, кто уже доходит до того, чтобы получить мелодию в себе, слышит по меньшей мере до 500 герц. Беда в том, что, дабы её воспроизвести, ему надлежит слышать и высокую обертону!

Так я лично убеждён, что петь или быть музыкантом — значит модулировать на 2 000 герцах, кои суть реальный ноль. Важна зона слуховой кривой, помещающаяся между 800 и 2 000 или 3 000 герцами. Тенор поёт в сей зоне, баритон также, и он добавляет низы. Сам бас поёт там же, спускаясь ниже, чем баритон. Совершают огромную ошибку, воображая, что бас поёт исключительно в низах. На деле сии три типа голоса имеют столько же высоких обертонов один, как и другие.

Самопрослушивание, сложнее, нежели кажется

А. Ж.: Вы провозглашаете, что голос воспроизводит лишь то, что́ слышит ухо, но сие не означает ни в коем случае, что субъект может испустить всё то, что́ он слышит?

А. Т.: В самом деле, ибо доброе испускание требует не только доброго слушания, но доброго самопрослушивания. Сие же самопрослушивание не делается автоматически: оно требует чрезвычайно отточенного контроля. То, что́ нас заставляет верить, что у великого певца процесс запускается и разворачивается автоматически, — это лишь то, что он водворяется гораздо скорее, нежели у нас, по причине привычек, приобретённых в ежедневной работе над пением.

Карузо и его грудная клетка в один метр сорок

А. Ж.: Интерес, стало быть, значителен изучать частотные полосы великих певцов?

А. Т.: Совершенно, ибо когда можно знать полосу пропускания одного из них, узнают тем самым множество весьма любопытных вещей, как-то: модус автоконтроля или техника данного певца. Известно, например, что Карузо имел грудную клетку чрезвычайно расширенную. Полное успокоение его барабанной перепонки означало полное расслабление его гортани: он мог так заставить петь всю свою грудь, окружность коей, припомню вам, измерялась в один метр сорок! Он имел лишь четыре литра воздуха в обращении, тогда как иные имеют до десяти литров!

Фотография голоса

А. Ж.: В сих исследованиях вы были, я полагаю, весьма поддержаны тем, что вам оказалось возможным сделать то, что́ вы именуете в одной из своих книг «фотографиями голоса»?

А. Т.: Действительно. Существуют анализаторы, кои позволяют разложить звуки, как призма умеет рассеять свет в спектральную радугу. Благодаря им можно поймать звук, спроецировать его на катодную трубку и изучить различные его элементы.

В настоящее время есть панорамные анализаторы, кои визуализируют различные частоты звуков, соблюдая количественно относительные значения каждой из них. Существуют также сонографы ещё более полные: они позволяют записать различные характеристики фразы продолжительностью 2,4 секунды, индивидуализируя каждый из элементов по частоте, интенсивности, длительности. Запись делается на особой бумаге, насыщенной пороховым составом, по которой ударяет раскалённая до красна игла при наличии частоты.

25 лет назад, когда я интересовался профессионалами голоса, анализатора не существовало, и я был вынужден смастерить его сам. Любопытно то, что когда он вышел из строя, я не смог найти на рынке ни одного, который оказал бы мне равноценные услуги. Мой анализатор, бывший ручным прибором, скомбинированным на фильтрах последовательно, позволил мне сделать странные наблюдения. Так, я полагал поначалу, что голос будет подыматься весьма высоко, до 50 000 герц! Между тем я заметил, что прекраснейшие голоса едва превосходят 7 000 герц. У Карузо, однако, был сноп, восходящий к 8 000 герц, сноп, какового я не наблюдал ни у какого иного певца…

Гипотеза о Карузо: ставший Карузо случайно

Качество Карузо в том, что у него всегда было по меньшей мере 18 децибел на октаву падения после 2 000 герц, к низам. У него, стало быть, был необычайный фильтр, заставивший меня сказать, что у него ухо, подобное уху трубного катара. Моя гипотеза была, что он, должно быть, глух или что произошла какая-то драма.

Карузо обрёл голос, который доставил ему его славу, только к 1902—1903 годам. Между тем в его жизнеописании видно, что в 1901 или 1902 году он перенёс в Испании хирургическое вмешательство на правой стороне лица. В сей миг и должно было что-то произойти: либо ему повредили внешний слуховой проход, либо повредили евстахиеву трубу, — так или иначе, сие сделало его Карузо внезапно! Я имел счастье лечить трёх особ, певших с ним: все они мне сообщили, что в городе он просил их становиться по левую от него руку, ибо не слышал справа. Иначе говоря, у Карузо не было никакой заслуги в том, что он хорошо пел, ибо он более не слышал ничего, кроме пения!

Когда один певец ненавидит другого

А. Ж.: Напротив, уши всех и каждого не созданы для того, чтобы ценить карузианское пение!

А. Т.: Сие столь верно, что я знавал весьма крупного певца, чьё имя позвольте мне умолчать, ибо он ещё в живых, который, всякое соперничество в сторону, абсолютно не мог понять, отчего Карузо имел такой престиж. Я поставил ему прекраснейшую пластинку Карузо — Макбет, записанную в 1913 году. Он впал в ярость: «Никогда не пойму, чтобы сей малый объездил весь свет!». Я изучил его слух, затем смастерил фильтр, чтобы слышать как он: в свой черёд я не смог снести Карузо, ставшего неудобослышимым. Изъяснение в том, что сей певец и Карузо слышали диаметрально противоположным образом. Сие, впрочем, нередко происходит между учителем пения и его учеником, и драма в том, что за несколько уроков можно буквально „сломать“ существо до того, что оно даже не сможет более говорить!

Учиться петь под Электронным ухом

А. Ж.: Вы — изобретатель метода вокального обусловливания: если я приду к вам, заставите ли вы меня петь хорошо?

А. Т.: Несомненно. Заставлю вас петь хорошо в том смысле, что дам вам технику, карузианскую технику, если угодно. Очевидно, я не смогу ничего изменить, или весьма мало, в ваших мускульных и костных предрасположенностях! Все могут петь…

А. Ж.: Граммофонные компании, стало быть, имели бы интерес обратиться к вам!

А. Т.: Могу вам сказать, что ряд записей уже сделан с помощью Электронного уха. Запускают машину: певец более не может издать ни единого звука, который не контролирует… В аббатствах мои машины позволяют монахам петь григорианское пение за полтора месяца, тогда как иначе нужны три или четыре года. Григорианское пение весьма трудно, ибо все звуки находятся вне обычных норм.

Воспитание пением в школе

А. Ж.: Возвращаясь к тому, что вы говорили в начале, субъект, который весьма дурно поёт или не может петь, есть в известном роде поющий ребёнок, плохо обернувшийся. Что́ делать, в особенности на уровне школы, дабы исправить сие отклонённое развитие?

А. Т.: Ответ прост: брать ребёнка весьма рано и заставлять его петь. Заставлять его петь вещи разумные, естественно. И прежде всего дать ему превосходного учителя. Если тот, кто заставляет его петь, сам не достигает удовлетворительного контроля, очевидно, что мчатся к катастрофе. Можно, например, заставить руководить всею группою члена сей группы, который сам по природе поёт весьма хорошо: результаты в общем превосходны.

Как бы то ни было, сей вид воспитания необходим, ибо, пренебрегая им, теряют один из самых необычайных самоцветов динамики существа. Не забывайте сего правила: чем лучше тебе в своей шкуре, тем больше охоты петь; и чем больше поёшь, тем лучше себя чувствуешь.

А. Ж.: Вы, стало быть, восстаёте против тех, кто делает из пения просто досужее занятие наряду с прочими?

А. Т.: Пение есть динамическое занятие, существенное для равновесия существа. В сем качестве к нему нельзя относиться со слишком большою серьёзностью и вниманием.

Место настоящего интервью в серии

Сие интервью — седьмое из серии в пятнадцать, опубликованной ежемесячно Аленом Жербером в журнале SON Magazine с сентября 1972 года по декабрь 1977 года. Полное содержание см. в материнской статье серии.

Источник: Ален Жербер, «Певческий голос — Альфред А. Томатис: Карузо стал Карузо случайно», SON Magazine № 36, Париж, март 1973 г. Оцифровка: Кристоф Бессон, июнь 2010 г.